Опять к ней
Ты снова к ней идёшь?
Валентина задала вопрос, заранее зная ответ. Сергей кивнул, уткнувшись взглядом в серое пятно на полу. Медленно надел куртку старую, с вышедшими из моды эмблемами, хлопнул по карманам: ключи, мобильник, рублёвый кошелёк с потрёпанным уголком. Всё на месте, можно уходить.
Валентина ждала хотя бы слова. Прощального «извини» или «я быстро». Но Сергей только открыл дверь, выскользнул наружу. Замок щёлкнул негромко, словно извиняясь за хозяина.
Валентина подошла к окну, тихо, будто боялась разбудить старый московский двор. Фонари рисовали на асфальте блеклые круги, и среди карусели теней она сразу увидела знакомую спину. Сергей шёл бодро, как будто дорога сама его вытягивала туда, к ним. К Оксане. К их дочери, семилетней Алёне.
Валентина уткнулась лбом в холодное стекло.
…Она знала всё с самого начала, когда познакомились случайно зимой на пересадке от Курского вокзала. Тогда Сергей ещё был женат по документам, да и по быту: общая квартира где-то на Шаболовке, дочка, вечерние разборки по телефону. Но он уже не жил с Оксаной, снимал комнату у знакомых бабушек в Марьиной роще, приезжал только к дочери.
Она мне изменила, говорил тогда Сергей. Я так не могу. Подал на развод.
И Валентина поверила, как-то легко и горько, потому что хотела верить отчаянно, по-зимнему. Она влюбилась, будто впервые, до мутной дрожи, до странных прогулок по заснеженной Тверской, до первого поцелуя у подъезда под ледяным дождём. Сергей смотрел, будто она единственная женщина на российском свете.
Развод случился. Их небольшая свадьба на набережной Москвы-реки, новенькая квартира на окраине, совместные мечты, разговоры о будущем.
А потом всё переменилось.
В начале звонки, бессчётные: «Серёжа, привези Алёне лекарства, она не дышит», «У нас труба потекла, я плачу», «Алёна ревёт, просит тебя, приезжай немедленно».
Сергей бросался туда, каждый раз.
Валентина пыталась понять. Дочка святое, ей ли винить? Конечно, отец должен быть рядом, не уходить.
Иногда Сергей пробовал держать дистанцию с Оксаной.
Но она меняла тактику:
Не приезжай в выходные, говорила Оксана. Алёна тебя видеть не хочет.
И не звони. Ты её огорчаешь.
Она спрашивает, почему ты бросил нас. Я не знала, что отвечать.
Сергей ломался, рассыпался когда пытался отказать, Оксана делала больнее.
Неделя проходит, и вот Алёна повторяет мамины фразы:
Ты нас не любишь, ты выбрал другую тётю, я не хочу тебя видеть.
Знаешь, семилетний ребёнок сам не придумает таких речей.
Возвращался Сергей всегда чуть ниже ростом, с потухшими глазами, виноватый, затёртый московской ночью. А потом снова бежал на первый её зов лишь бы дочь не отворачивалась, не смотрела чужим холодом.
Валентина понимала. Действительно понимала.
Но устала.
Сергей исчез за углом дома, и Валентина отлипла от стекла, машинально провела ладонью по лбу остался красный след от зимней московской ночи.
Пустая квартира с гулкими стенами давила.
Было почти полночь, когда в дверях послышался невесомый скрежет ключа.
На кухне холодная чашка чая без сахара, тонкая тёмная плёночка на поверхности.
Три часа ожидания. Три часа прислушивания к любому шороху на лестничной площадке пыльной хрущёвки.
Сергей вошёл тихо, снял куртку, как вор, надеясь проскользнуть незамеченным.
Что теперь случилось?
Валентина удивилась своему голосу спокойному, выхоложенному как февральская Москва. Её фраза три часа крутилась в голове, а теперь выпала совсем без эмоций.
Сергей помолчал.
Колонка сломалась. Надо было починить.
Валентина подняла взгляд. Он стоял на пороге кухни, не решаясь войти, смотрел куда-то в московскую ночь за её спиной.
Но ты ведь не умеешь чинить колонки.
Мастера вызвал.
Почему не со своей квартиры? По телефону, например?
Сергей нахмурился, скрестил руки. Тишина тяжёлая, будто в подвале старого дома.
Может, ты её любишь всё ещё?
Он посмотрел резко, зло, будто Валентина статуя из снега.
Что за глупости?! Всё ради Алёны делаю. Ради дочери, понимаешь? Причём тут Оксана?
Он шагнул ближе, и Валентина невольно отодвинулась на стуле.
Ты же знала, что у меня ребёнок, что мне туда ездить придётся. И что теперь сцены закатываешь каждый раз, когда к дочке еду?
Горло перехватило. Валентина хотела отрезать достойно, но вместо этого по щеке скатилась слеза, горькая, как старый чай.
Я думала… она запнулась, сглотнула. Я думала, ты будешь хотя бы стараться любить меня. Пусть и понарошку.
Валя, хватит, ну…
Я устала! голос сорвался, испугал саму Валентину крик эхом отразился от кафельной стены. Я всегда третья! После Оксаны, после её капризов, после сломанных колонок среди ночи!
Сергей ударил ладонью по косяку двери.
Чего ты хочешь? Дочь бросить? Не приезжать?
Я хочу, чтобы хоть раз выбрал меня! Валентина вскочила, чашка подскочила, чай плеснулся на стол. Хоть раз сказал «нет» ей! Оксане!
Мне надоели твои сцены!
Сергей схватил куртку.
Куда?
В ответ хлопок двери, пустота.
Валентина стояла в кухне, чай капал на линолеум, а в ушах всё гудело.
Она схватила телефон, набрала его номер. Гудок, другой, третий. «Абонент не отвечает».
Опять. И опять.
Тишина.
Она медленно осела на стул, прижала телефон к груди. Куда он пошёл? К ней? Или бродит сейчас по московским улицам злой, обиженный?
Не знала. И от этого становилось только хуже.
Ночь тянулась бесконечно.
Валентина сидела на кровати, телефон в руках. Экран гаснет, вспыхивает. Снова набрать номер, слушать гудки, сбросить. Написать сообщение: «Ты где?» Потом: «Ответь, прошу». Потом: «Мне страшно». Отправить смотреть на серую галочку «доставлено». Или «не доставлено». Какая разница.
К четырём утра слёзы остались в чужом сне Валентина перестала плакать, внутри только пустота, звенящая, как заиндевевший двор. Она встала, включила свет, открыла старый распухший шкаф.
Хватит.
Всё хватит.
Она вытащила с антресолей чемодан в пятнах и с оборванной ручкой сувенир прошлых лет. Швырнула на кровать, начала метать туда вещи: свитера, джинсы, бельё. Без разбора пусть всё, что попадётся под руку. Ему всё равно ей тем более. Пусть квартира будет пуста, пусть ищет, пусть пишет ММС-ки, которые она никогда не прочитает.
Пусть узнает, что такое пустота.
К шести утра Валентина стояла в прихожей, два чемодана и пузатая сумка с кривой молнией.
Она посмотрела на связку ключей свой нужно снять.
Пальцы плохо слушались, кольцо застряло, руки тряслись, а в глазах снова жгло откуда только слёзы…
Чёрт бы всё побрал!
Ключи летели на плитку, звякнули и замолкли. Валентина смотрела на них, а затем рухнула на чемодан, обхватила себя и разрыдалась громко, некрасиво, со всхлипами и судорогами, как когда-то в детстве, когда разбила мамину хрустальную вазу.
Она не услышала, как открылась дверь.
Валя…
Сергей опустился перед ней на колени, прямо на холодный кафель московской прихожей. От него пахло дымом и снегом большого города.
Валя, прости меня. Прости, ну пожалуйста.
Валентина подняла лицо: мокрое, опухшее, тушь чёрными потоками. Сергей осторожно взял её ладони, согрел.
Я у мамы был. Всю ночь. Она меня… ну, обмотала мотком старых российских аргументов. Мозги на место поставила, в общем.
Валентина молчала. Глядела на него, и не знала верить или не верить.
Подам в суд на Оксану. Обеспечу график встреч с Алёной по закону, как положено. И больше она не сможет мне так манипулировать и дочь против не настроит.
Сергей крепче сжал ладони Валентины.
Я тебя выбираю, Валя. Слышишь? Тебя. Ты моя семья.
В ней что-то дрогнуло, ожило: непрошеная надежда, смешная и выносливая, которую она пыталась всю ночь вытравить с корнем.
Правда?
Правда.
Валентина закрыла глаза, сплела пальцы с Сергеем. Она ещё раз ему поверит. Последний раз.
А там пусть всё идёт, как пойдёт…
