После выписки из больницы Анна почувствовала себя лучше, будто ее душа вновь обрела весеннюю свежесть под промозглым московским небом. Она решила с зари вернуться к привычным хлопотам. Но, едва проснувшись, вдруг ощутила странное сопротивление внутри как будто снежный ком под сердцем.
На ковре меж старыми уличными башмаками уже делал свои спортивные кульбиты ее муж Илья Петрович. Привыкший к порядку и дисциплине, даже на пенсии Илья ни на минуту не изменял ритуалу: с утра суставная гимнастика, скрип суставов и шепот по-старчески укоряющих слов.
Анна же в былые утра первым делом искала глазами кошку Евдокию пушистую и строгую, как профессорша математики, чтобы вычистить ей лоток. Затем насыпала корм Евдокии и преданному дворовому псу Графу, убирала ночные следы их маленьких козней в коридоре и на кухне. Вскоре спешила выгулять Графа по заснеженным дорожкам двора среди скрипящих сосулек.
Днем и вечером на их прогулках в парке к ней присоединялся Илья вместе они шагали в тишине, среди громадных лип и берез, словно звуки там были другие, в замедленном сне.
Но по утрам, пока муж крутил руками и счетал свои вдохи-выдохи сизым облаком, на Анне висела вся домашняя круговерть.
А возвращаясь с прогулки, она суетливо варила завтрак: то гречневая каша с медом и курагой, то сырники, то яичница-глазунья, сменявшаяся омлетом или яйцами всмятку. Эта утомительная гонка казалась Анне ее особой зарядкой. Но врачи в больнице только качали головами, сетуя, что настоящие упражнения не заменит никакая домашняя шустрая суетливость.
Илья, доведя гимнастику до конца, аккуратно заправлял кровать, громко ворча на весь дом, что «не мужское это дело», и жалуясь, будто бы все заботы легли на его плечи. Пару раз в неделю он включал стиральную машину, иногда держа над ней как флаг нетерпеливую руку, пылесосил рассерженно и неизменно отмечал, что Анна «ничего толком не успела». С чувством геройства еще и мыл посуду после завтрака «максимум помощи жене», как он сам говорил.
Анна варила обед и садилась к своему ноутбуку. На пенсии она подрабатывала фрилансом в интернете, чтобы не считать рублей по копейкам.
Но Илья каждый раз посмеивался над ее подработкой, считал это «баловством», а покупки новой одежды пустой тратой денег: мол, шкаф трещит по швам! Анна уступала, но в душе уже не соглашалась. Ей было не до тряпок, особенно если Илья одобрял ее скромный вид мол, и так красавица.
Зато, когда Илья тратил ее «шуточные» заработки себе на очередную дрель или набор отверток, она не возражала.
Болезнь же перевернула все вверх дном. Сколько раз ей казалось, что проснется, а все окажется только странным сном на Катании… Но нет.
Она попала в больницу по скорой просто рухнула без чувств возле магазина на Пушкинской улице. Врачи были ошарашены: как могла она ходить? Анализы ужасали уровнем анемии, обессилившей до прозрачности.
Илья пришел к ней, когда разрешили, бледный, потерянный, и впервые растерянно смотрел на мир без ее хлопотливой заботы. Оказалось, домашних дел море: и посуда сама не мытая, и коты голодные, и носки не появляются на стуле чистыми сами собой.
Он стал ждать ее возвращения с таким нетерпением, что казалось вот-вот произойдет что-то необыкновенное.
Первые дни она лежала, как советовали врачи, а муж хлопотал вокруг, будто младенца на руках качал, и нервно шептал:
Ну что, Аннушка, лучше тебе? Ты же уже не такая мертвенно-белая. Не увлекайся этим лежанием, а то совсем атрофируешься. Надо бы к жизни возвращаться…
Анна слушала и соглашалась молча, но будто отдаленно, как если бы говорили не с ней, а с кем-то другим.
Утром на этот раз она не кинулась обслуживать всех в ней разливался тихий, но упругий протест. Она глядела, как Илья с мрачной решимостью делает гимнастику, будто в диковинном сне, где каждый из супругов тянет веревку на себя.
И впервые за многие годы она увидела не заботу, а какую-то тень старой привычки: чтобы Анна по-прежнему подставляла плечо, не спрашивая себя, почему.
Внутри зазвучали слова врача звонко, будто церковный колокол на Боровицкой:
«Вы научили мужа думать только о своем комфорте. Вы все делаете, не жалуясь, с улыбкой ему кажется, вам все дается легко! Но вас в больницу на скорой принесли, показатели в три раза ниже нормы. Вы жить вообще хотите?»
В ту пору ей влили пять порций крови, повисла тонкая трубка, и Анна глядела на нее как на какой-то волшебный коридор, ведущий не туда и не обратно.
Мне ведь влили кровь пятерых незнакомых людей думала она. Может быть, это меня изменит?
Эта странная мысль долго тлела внутри, а потом, когда Анна вернулась домой, разгорелась огнем: она вдруг ощутила сбивчивое желание жить для себя, а не как приложение к Илье. Хотелось расчесывать волосы перед зеркалом в коридоре, куда давно не заглядывала; хотелось вспоминать, как играть на пианино, пылящемся у стены с советских времен, и еще что-то неразличимо-новое незнакомое самой Анне.
Вдруг она встала и начала делать упражнения рядом с Ильей. Он возмущенно повернулся:
Да ты, Аннушка, после больницы чего это взялась? Решила вдруг собой заняться? Ты и так хороша, займись лучше кошкой и псом, да завтрак свари.
Врач велел, сказала Анна, и в ее голосе прозвенела сталь, незнакомая Илье раньше. Сказал: если не начну жить для себя, долго не протяну. Ты смерти моей хочешь?
Илья опешил, выпустил руки как марионетка без ниток. Явно ждал каприз быстро развеется мало ли, кто с больнички как вернется. Но Анна уже командовала:
Сейчас я кормлю Евдокию и Графа, а ты с псом гулять идешь, я завтрак приготовлю быстрее выйдет…
Она и сама удивилась, насколько быстро муж поддался. В груди у нее жило ощущение, будто появилась не одна, а сразу пять новых Анн. Как пять новых мелодий, каждая со своим характером, своим советом: выбросить старые ватные юбки, купить пальто, начать делать спорт, вспомнить, как играть на пианино, и не забывать об улыбке себе.
Я же пять раз получила чью-то кровь Не иначе, это эти пятерки теперь во мне шепчут, размышляла она. Говорят, что после серьёзных операций у людей просыпаются новые черты или таланты. Неужели со мной то же, только сразу пятеро?
Теперь взгляд ее стал тверже. Когда она смотрела на Илью видела, как рушится его старая схема. В ней не было прежней покорности, было новое неведомое чувство уверенности.
Знаешь, Илья, вдруг сказала Анна, не боясь вызвать его недовольство, я поняла, почему ты думаешь, будто я ничего не делаю. Ты даже не замечаешь как я стремлюсь, устаю, делаю так, чтобы в твоей жизни все было удобно
Теперь ты увидишь. Я решу сама, что выброшу старое пальто, и куплю новое платье. А еще буду играть на пианино. Хватит, что ты надо мной смеялся будто я только К Элизе отстукиваю. Слушай!
Она села за инструмент, опустила пальцы и, словно под чью-то руководящую руку, заиграла что-то нежное, переливчатое, что-то забытое, как запах весеннего дождя.
Илья застыл, глядя на ее новые движения, и тихо шепнул:
Аннушка откуда так? Ты другая совсем
На его лице было и удивление, и страх привычная жизнь отступила.
Анна улыбнулась по-новому не извиняясь, не как прежде, а торжественно, светло. Огонек внутри нее разгорался и теперь это был не один, а пять новых искорок, пятеро спасших ей жизнь и подаривших силы не только выжить, но вновь обрести себя.
Жить полноценно, с местом для себя, своих желаний. И, быть может, даже для крепкой, здоровой любви к мужу, не на жертвенности, а на взаимном уважении.
Она не знала имен пяти доноров, но они словно передали ей не только жизнь, но и новые крылья.
Илья смотрел на нее, как на чудо.
Говорят, не надо спрашивать: «За что?» всему есть свой смысл. Болезнь и трудности чтобы человек встрепенулся и вспомнил, как прекрасны московские закаты и утренние сумерки, весенний соловей, снег в феврале, любящие взгляды и забота.
И если муж вдруг начинает брюзжать, не будет вреда, если однажды его тихо, но уверенно поставить на место. Пусть вспомнит, что он мужчина, а жена не его тень.
Пока мы можем, мы должны жить так, как подсказывает сердце, и благодарить за каждый день свой, новой Анны, и тысячи других, в которых мы ищем себя вновь.
