Пустила на свою голову
Папочка, что это у нас за обновления? Ты что, целый рынок скупил? Мария Андреевна озадаченно приподняла брови, разглядывая белую крючковую салфетку на своём комоде в квартире на Малой Садовой в Питере. Не знала, что ты такой ценитель старины. Вкус у тебя прямо как у бабушки Авдотьи…
Ой, Машенька? Как ты тут вдруг без предупреждения? Сергей Иванович вышел из кухни, вытирая руки о какой-то полотенце. Мы… то есть я, не ждал тебя…
Отец делал вид бодрого, но в глазах тлела вынужденная виноватость.
Ясное дело, Мария недовольно сжала губы и направилась в комнату, ощущая, как мир меняется вокруг неё, будто стены плавятся. Пап, откуда все эти чудеса? Что происходит?
Квартиру она теперь не узнаёт, как будто в другой реальности оказалась.
…Ещё когда квартира досталась ей от бабушки Авдотьи это был милый, но грустный уголок: советский сервант, пузатый «Рубин» на шатком столике, на батареях ржавые пятна, обои отходят лениво, как кожура с апельсина. Но это был её дом, её крепость посреди осенней Невы.
К тому времени у Марии уже имелась небольшая заначка тридцать тысяч рублей, накопленные с учительской зарплаты. Она потратила их на евроремонт, выбрав строгий северный стиль: свет и простор, никаких тяжелых гардин, легкие тюли, чтобы солнце гуляло по комнатам. Она с такой нежностью подбирала шторы цветом под речную воду, искала ковры, мягкие как облака…
Теперь же вместо густых штор висел тонкий капроновый тюль, словно паутина. Итальянский диван утонул под отвратительно ярким плюшевым покрывалом с тигром, который скалился будто оборотень. На журнальном столике восседала пластиковая ваза цвета фуксии, забитая ненастоящими розами.
И всё бы ничего, но Марии больше всего не давали покоя запахи. С кухни доносились шкворчание масла, запах жареной рыбы, да ещё проникал табачный дым. Ведь отец никогда не курил…
Машенька, тут такое дело… наконец промолвил Сергей. Я не один. Хотел поговорить, но всё как-то не выходило.
Как это не один? Мария замерла. Папа, разве мы так договаривались?
Ну разве моя жизнь закончилась на твоей маме? Я же ещё не совсем старый, да пенсия до сих пор не светит. Имею ведь я право на личное счастье?
Марии стало не по себе. Вроде бы отец может встречаться с женщинами, но ведь не здесь, не в её доме, где пахнет её прошлым…
…Родители разошлись год назад. Мама встретила измену почти философски, окуталась книгами и подругами, и стала дороже себе самой. Скучать ей было некогда. А отец загрустил, вернулся в старую квартиру на Кронверкском, где всё давно развалилось: лет десять он сдавал её студентам, пока один не уснул с папиросой после этого стены покрылись сажей, окна разбиты, на подоконнике разрослась плесень, а запах в коридоре заставлял шарахаться даже кошек.
Машенька, не знаю, как жить дальше, тогда жаловался отец. Тут жуть, до зимы не успею с ремонтом, да и денег кот наплакал… Замёрзну, значит моя судьба такая.
Маша не выдержала. Не могла бросить родного человека под Северным ветром. Тем более, что её квартира простаивала после замужества она перебралась к мужу Никите, а сдавать жильё не хотела, памятуя об отцовских злоключениях.
Пап, поживи у меня пока, предложила она. Всё готово, уют, тепло. Вот распределишь финансы, подремонтируешь свою берлогу, а потом переезжай. Единственное: никаких гостей.
Правда? удивился тот. Доченька, ты мой спасательный круг. Обещаю, тишь да гладь.
Ну уж, гладь…
Пока Мария вспоминала, как всё было, в ванной вдруг распахнулась дверь, из которой стремительно вылетел аромат эвкалиптового пара. Из него вышла женщина лет пятьдесят, в тёплом махровом халате Марии её любимом, синем с васильками. Сейчас он едва прикрывал красоту незнакомки.
О, Серёженька, у нас тут гостья? басовито промурлыкала женщина, высокомерно улыбаясь. Ты бы хоть предупредил, а то я размялась тут.
Простите, а вы кто? прищурившись, спросила Мария. И почему на вас мой халат?
Я Раиса, женщина твоего папы, любимая, не волнуйся. Ну взяла халат, чего мелочиться висел себе.
У Марии застучало в висках, как молотком по подоконнику.
Снимите халат. Сейчас же, твёрдо сказала она.
Маша! взмолился отец, бросив взгляд между ними. Ну не начинай театр! Раиса просто…
Раиса просто решила выгулять чужую вещь в чужой квартире! перебила дочь. Пап, ты вообще думаешь? Притащил свою пассию, да ещё позволил чужой женщине копаться в моих вещах!
Раиса презрительно закатила глаза и направилась к дивану, утонула на покрывале с тигром.
Какая же ты грубиянка, сказала она. Если бы я была твоей матерью, ремня бы не пожалела. Как разговариваешь с родным отцом? Его счастье не твоя забота, деточка.
Марии стало чудно, будто её шпыняли чужие люди в её квартире, а с улицы в окна лезли тени.
Вот именно, хрипло сказала она. До тех пор, пока это не мой дом.
Твой дом? Раиса подняла бровь, посмотрела на Сергея.
Он стоял у стены, сжавшись в серое пятно. Мечтал испариться, но буря захлестнула его.
Ах… мой отец не рассказал вам? Мария улыбнулась холодом декабрьской улицы. Скажу я сама. Папа тут никто, только жилец. Квартира моя, каждый коврик мой. Я дала ему приют, но не ждала, что тут появится посторонняя женщина.
Раиса искривилась, щеки залились краской.
Сергей?.. её голос стал резче зимнего ветра. Ты говорил, что это твоя квартира. Ты мне врал?
Отец прижался к стене, уши пылали как малиновое варенье.
Рая, не так поняла, промямлил он. Своя есть, но не эта. Подробности не хотел грузить…
Не хотел грузить?! Ну спасибо… Теперь из-за тебя тут мне все читают нравоучения!
Мария устало выдохнула.
Уходите, тихо сказала она.
Что? Раиса замерла.
Оба прочь. Час даю. Если через час будете тут будем решать по закону. Пустила, называется, под крышей…
Мария пошла к двери, но отец рванул за ней.
Дочка, ты что, выгнать меня хочешь? Ты же знаешь, что у меня… там в квартире… жалобно захныкал он. Да я же пропаду!
Отец вцепился в её руку, и в груди Марии зашевелилось что-то тёплое и особо больное ведь сколько было у них общего, сколько зим, сколько праздников! Жалость приподнималась клубком. Но взгляд её упал на Раису.
Та сидела, закинув ногу в чужом халате, смотрела на неё с злостью, что будто питалась ночным дождём. Если сейчас промолчать завтра чужая женщина сменит замки, переклеит обои и разменяет её мир.
Пап, ты взрослый. Сними комнату, твёрдо сказала Мария, освобождая руку. Сам виноват. Мы договаривались: живёшь один, никого не зовёшь. А ты? Притащил женщину, позволил лезть в мои вещи, всё загадили…
Ой, подавись ты своим домом! вскрикнула Раиса. Пошли, Серёжа. Не унижайся. Воспитал неблагодарную…
Полчаса сборы, и вопрос был решён. Отец уходил молча, сгорбившись, будто дождь из прощальных слёз прошёл по нему. Марии навсегда остался его взгляд взгляд побитого волка в снежной пустыне. Но Мария не дрогнула, выдержала всё.
Они ушли. Мария тут же распахнула окна: выпускала рыбу, сигареты, дешёвые духи. Собрала халат, плед, следы Раисы всё выбросила. На утро вызвала клининг и слесаря менять замки. Было противно трогать то, что касалась чужая рука.
…Пролетело четыре дня.
Теперь в доме свежо, никакой фуксии и табачных туманов. Мария живёт у мужа, но ощущение чистоты возвращает свет в сердце.
С отцом не говорили. На четвёртый день звонок.
Машенька, после долгого молчания раздался голос. Ты довольна, да? Жалеешь меня? Рая ушла, бросила…
Вот это неожиданность, фыркнула Мария. Дай угадаю. Показала твою квартиру, она увидела, во что ввязалась?
Отец сморгнул слёзы.
Поставил обогреватель, сплю на старом матрасе. Терпела три дня, потом сказала, что я бедняк, обманщик. Уехала к сестре зря потратила время. Но я любил её, Маша…
Это не любовь, ответила Мария. Ты искал, где удобней устроиться, она тоже. Просто просчитались оба.
Молчание. Отец не сдавался:
Мне плохо, Машенька, одиноко… Можно я вернусь? Ты же знаешь, я один, обещаю!
Мария опустила взгляд. Где-то там, на северной окраине, сидит её отец в разрухе, которую выстроил сам: сначала отпустил маму, потом обманул дочь, потом ладил с Раисой…
Да, ей его жаль. Но жалость может утопить обоих.
Нет, пап. Уже нельзя, сказала Мария. Найми работников, сделай ремонт. Научись жить в том, что создал сам. Могу посоветовать хороших мастеров. Извини. Надо звони.
Она отключила телефон.
Жестоко? Может быть. Но теперь Мария больше не хотела, чтобы кто-то оставлял пятна на её халате и в душе. Есть грязь, которой места быть не должно даже в самых странных снах.
