Мне было восемь лет, когда мама ушла из дома: вышла к углу, села в такси и больше не вернулась. Брату было пять. С того дня в нашем доме всё изменилось. Папа начал делать то, чего раньше не делал: вставал рано, готовил завтрак, учился стирать бельё, гладить школьную форму, неумело расчёсывал нам волосы перед школой. Я видела, как он ошибался с мерой риса, пережаривал еду, забывал разделять белое и цветное. Но он никогда не позволял нам ни в чём нуждаться. Уставший возвращался с работы, проверял уроки, подписывал тетрадки, готовил перекусы на завтра. Мама так и не появилась ни разу. Папа никогда не привёл в дом другую женщину, не называл никого своей спутницей. Мы знали, что он порой задерживается, но его личная жизнь оставалась за стенами дома. В квартире были только я и брат. Я ни разу не слышала, чтобы он сказал, что снова влюбился. Его рутина была: работать, возвращаться, готовить, стирать, ложиться спать и всё заново. По выходным он водил нас в парк, к Москве-реке, в ТЦ — просто поглядеть на витрины. Учился завязывать мне косички, пришивать пуговицы, собирать обед. На школьные праздники мастерил нам костюмы из картона и старых тканей. Он никогда не жаловался. Никогда не говорил: «Это не моё дело.» Год назад папа ушёл к Богу. Всё случилось быстро, времени на долгие прощания не было. Разбирая его вещи, я нашла старые записные книжки с расходами, важными датами, заметками: «оплати секцию», «купи ботинки», «своди дочку к врачу». Я не нашла ни любовных писем, ни фото с другими женщинами, ни намёка на романтическую жизнь — только следы человека, который жил ради своих детей. С тех пор меня не отпускает вопрос: был ли он счастлив? Мама ушла искать своё счастье. Папа остался, словно отказавшись от своего. Он больше не строил семью, не имел дом с партнёршей — был важен только для нас. Сегодня я понимаю, каким потрясающим был мой отец. Но также — что он был мужчиной, который остался один, чтобы не были одни мы. И это тяжело. Потому что сейчас, когда его нет, я не знаю, получил ли он когда-нибудь ту любовь, которую заслуживал.

Мне было восемь лет, когда мама растворилась в серой утренней дымке над проспектом Мира. Она сказала «Я быстро!», выскользнула из квартиры, спустилась на лифте, вскочила в остановившееся как по волшебству такси и больше не вернулась. Брату моему было всего пять.

С того момента все вокруг будто поменялось местами, как в снах, где стены становятся дверями, а рубашки сами летают по комнате. Отец, раньше шумный и неуклюжий, начал совершать непривычные для него ритуалы: вставал с рассветом, готовил нам завтрак овсянку подгорелую, кашу пересоленную, яйца, у которых желтки тонули в чашке. Учился стирать на древней «Малютке», путал белое с цветным, вызывал дождь из мыльных пузырей, гладил школьную форму так, что она пахла не утюгом, а его усталостью. Он пытался заплести мне косу, но выходила спираль, похожая на хвост русалки с картин Васнецова.

Отец ошибался в дозировках риса и забывал выключать плиту, но никогда не позволял нам почувствовать голод или одиночество. После работы, уставший, все равно занимался нашими заданиями, подписывал дневники с чернильной кляксой, лепил нам завтраки на следующий день. Иногда казалось, что он разговаривает с вещами, советуется с чайником или спрашивает у шторы, какой сегодня день.

Мама так и не появилась ни на одном пороге. Отец не приводил в дом ни одну женщину, никого не называл «любимая» или «другая мама». Было известно, что он уезжает вечером в города-призраки иногда задерживался, а иногда приходил в сумерках, отдавая нам свои последние рубли на сладости. Его жизнь, как непрочитанная книга, всегда оставалась за пределами наших стен. Мы с братом бродили по квартире, подслушивая звуки его одиночества, но ни разу не услышали: «Я снова счастлив».

Его дни шли кругами, как московское метро: работа, домой, готовить, стирать, ложиться спать и снова бежать по кольцу. По субботам он уводил нас в парк, на Волгу или в «Гум» чтобы просто смотреть на витрины, будто они были окнами в другие сны. Научился плести мне косички-воронки, пришивать соскучившиеся пуговицы, готовить щи или варить компот из сушёных яблок. На школьные праздники костюмы мастерил из картона и старых плащей принцессы, зайцы, звезды. Никогда не жаловался, не говорил: «Это не мое дело».

Год назад отец ушел туда, где царит вечное утро. Это произошло так стремительно, что мы даже не успели придумать прощальные слова. Когда разобрали его вещи, среди старых тетрадей я нашла загадочные записи: «Заплатить квартплату», «Купить новые сапоги», «Свози Алину к врачу». Не было ни любовных писем, ни фотографий с чужими женщинами только следы тихой заботы о нас, прошедшие как тропа по снегу.

Тот единственный вопрос, как тень, преследует меня до сих пор: был ли отец счастлив? Мама ушла искать свое счастье, а отец остался, будто забыл о своем. Он не построил новой семьи, не стал для кого-то главной жизнью. Его приоритетом были только мы Алиса и брат мой Кирилл. Был ли у него хоть кто-то, для кого он был главным?

Теперь я понимаю: у меня был поразительный отец. Но еще сильнее чувствую он был мужчиной, который выбрал одиночество, чтобы не были одиноки мы. Эта мысль тяжела, как утренний мороз в декабре. И сейчас, когда его нет рядом, я часто думаю получал ли он ту любовь, которую заслуживал, или все чувства рассыпались звездной пылью на нашем полу, где он так часто ходил в одиночестве.