Ты чья, маленькая? Давай-ка я тебя домой отнесу, пока совсем не замерзла. Подхватила её на руки.
Принесла к себе, а тут же все соседи! Новости в деревне, как семь вёдер на одном коромысле, разлетаются мгновенно.
Господи, Анна, где ты её нашла?
А что с ней делать будешь?
Ты в своем уме, Анна? Куда тебе ребёнка да ещё и кормить?
Полы опять заскрипели вот думаю, пора бы давно починить, руки не доходят. Села за стол, вытащила свой потрёпанный дневник. Страницы желтые, как листва в сентябре, но чернила всё ещё держат мои мысли. За окном метель мётом метёт, берёза в окно скребёт веткой, будто в дом напрашивается.
Ну уж подожди, разговаривать с деревьями не вредно, если уж одна живёшь, всё вокруг людьми кажется. После тех страшных годов осталась я вдовой мой Степан погиб. Последнее письмо его храню желтое, замятое, перечитывала сто раз. Писал он, мол скоро вернется, любит, будем счастливо жить А через неделю узнала.
Детей мне Бог не дал, и, может, оно и к лучшему тогда и курица бы не прокормилась. Председатель колхоза, Николай Иванович, всё утешал:
Не печалься, Анна. Молодая ещё, выйдешь замуж.
Не выйду, отвечала я железно. Один раз полюбила, хватит.
В колхозе с рассвета до заката горбатилась. Бригадир Петрович бывало орёт:
Анна Васильевна, домой пора! Уже поздно!
Успею, пока руки работают, душа не стареет.
Хозяйство было небольшое коза Манька, такая же упрямая, как и я. Пять кур они мне лучше любого будильника по утрам. Соседка Клавдия всё подтрунивала:
Ты, Анна, не индеец? Уж больно твои куры рано кудахчут.
Огород картошка, морковь, свёкла. Всё своё, с земли. Осенью закрутки квашу огурцы солёные, грибы мариную, помидоры. Зимой баночку откроешь будто лето в дом вернулось.
Тот день помню, как вчера. Март выдался сырой и промозглый, с утра дождичек нудил, вечером всё заледенело. Пошла я к лесу хворост собирать печку топить. После зимней вьюги валежника много, только собирай. Набрала охапку, иду мимо старого моста слышу: кто-то плачет. Думала сначала ветер шалит, а нет, по-детски, слабенькие всхлипы.
Спустилась под мост, гляжу девчушка малюсенькая, вся в грязи, платьице мокрое и разорванное, глаза перепуганные. Увидела меня притихла, дрожит, как осиновый лист.
Ты чья, малышка? спрашиваю тихонько, чтоб не напугать.
Молчит, глазами хлопает. Губы синие, руки опухшие, красные.
Замёрзла совсем… Давай-ка домой отнесу, обогреешься.
Подняла её, невесомая совсем. В свою платок завернула, прижала. Думаю: что за мать такая, под мостом ребёнка оставила? Как это вообще возможно…
Весь хворост бросила было не до него. Маленькая всю дорогу молчала, только держалась за шею как за спасательный круг.
Принесла домой соседи сразу здесь, как мухи на варенье! Клавдия первая:
Господи, Анна, где она?
Под мостом нашла, говорю. Видно, оставленная.
Вот ведь беда сокрушается Клавдия. А что теперь?
Как что у себя оставлю.
Ты с ума сошла? И кормить, и одевать? На какие рубли?
На что Бог пошлёт, на то и проживём.
Сначала растопила печку покруче, чтоб тепло было. Девочка худая, синяки, ребра торчат. Выкупала в горячей воде, закутала в свою старую кофту детской одежды нету.
Кушать будешь?
Кивает.
Налила ей вчерашнего борща, хлеба нарезала. Ест голодно, но аккуратно понятно, не бродяжка, домашняя была.
Как звать тебя?
Молчит. Может, боится, может, не умеет.
Уложила её к себе в постель, сама на лавке. Ночью раза три вставала проверять, спит, скулит во сне.
Наутро пошла в сельсовет сообщить о находке. Глава, Иван Степанович, развёл руками:
Нет заявлений, возможно, из города кто подбросил…
И что теперь?
По закону в детдом. Я в район позвоню сегодня.
У меня сердце защемило:
Подожди, Степанович. Дай мне время. Может, родители объявятся. Пока она у меня поживёт.
Подумай, Анна Васильевна
Думаю уже, решила.
Пусть будет Мария в честь моей мамы. Ждала родителей не пришли. И, честно, слава Богу я к ней привязалась всей душой.
Поначалу трудно совсем не говорит, глазами по углам шарит, будто кого-то ищет. По ночам кричит, дрожит. Я её к себе, глажу по голове:
Ничего, дочка. Всё будет хорошо.
Из старых платьев ей одежду сшила покрасила в цвета, чтоб веселее было. Клавдия увидела ахнула:
Анна, у тебя золотые руки! А я думала, ты только лопатой махать мастерица.
Жизнь, Клава, научит всему.
Не все в деревне умные особенно Мотря: увидит нас крестится.
Не к добру! Подкидыша дома держать беду навлечь! Говорят, если мать бросила
Харэ, Мотря! Не твоё дело судить. Девочка теперь моя и точка.
Председатель колхоза тоже сначала ворчал:
Может, лучше в детдом? Там накормят, оденут
Любить кто будет? А сирот там своих хватает.
Но потом помогать стал то молоко, то крупы.
Мария оттаивать стала. Сначала отдельные слова, потом предложениями. Первый раз засмеялась я, когда с табуретки рухнула, шторы вешала. Она как захохочет! Прям звоном. Боль сразу прошла.
В огороде помогает: дам ей сапку ходит, важничает, бурьян топчет, но радость в ней появилась.
А потом заболела лежит с жаром, вся горит. Я к фельдшеру Семёну Петровичу:
Ради Христа!
У меня на весь колхоз три таблетки аспирина. Жди, может, через неделю привезут.
Через неделю? Да ей до завтра бы дожить!
Я тогда бегом в район девять километров по грязи. Кеды в хлам, ноги в мозолях. В больнице молодой врач, Алексей Михайлович, посмотрел на меня:
Подождите.
Принес лекарства, объяснил, как давать:
Деньги не нужны. Главное вылечите.
Три дня с её кровати не отходила. Молилась, компрессы меняла. На четвертый день жар ушёл, глаза открыла:
Мама, пить хочу.
Мама Впервые так назвала. Я и расплакалась от радости. Она мне рукой слёзы утирает:
Мама, ты чего? Болит?
Нет, дочка. Это от счастья.
После этой болезни совсем другая стала ласковая, болтливая и в школу пошла. Учительница не нахвалится:
Золотая девочка, всё схватывает!
Соседи привыкли, перестали за спиной шептаться. Даже Мотря пироги печёт, любит Машу после того случая: помогла ей печь растопить, когда у старушки радикулит, дров нет. Маша сама предложила:
Мама, давай к Мотре ей холодно!
Старуха считай, бурчунка с Машей дружбу завела. К сказкам её приучила, вязать научила, ни разу больше про плохую кровь не вспомнила.
Время летит: Маше девять впервые про мост вспоминает. Сидим вечером я носки штопаю, она куклу качает, которую сама сшила:
Мама, ты помнишь, как меня нашла?
Сердце ёкнуло, но не показываю:
Помню.
Я тоже чуть-чуть. Холодно, жутко. Косынка синяя, женщина плакала и пошла
Спицы упали из рук.
Я лица не помню, только косынку. И всё «Прости меня» повторяет
Машенька
Не грусти, мам. Я рада, что ты меня нашла.
Обняла я её крепко. Не раз думала кто она, женщина в синей косынке? Почему бросила? Может, голодала, муж пил На жизнь не обижусь, судить не буду.
В тот вечер долго не спала, думала: вот как судьба выворачивается. Всё казалось жизнь обделила, в одиночестве наказала. А на деле готовила к самому важному: чтоб чужое дитя не замёрзло, было кому согреть…
После того Маша часто спрашивала про прошлое. Я объясняла так, чтобы не ранить:
Бывает, что у людей выхода нет… Может, твоя мама очень страдала.
А ты бы так смогла? смотрит в глаза.
Никогда, отвечала твёрдо. Ты мое счастье.
Годы пролетели быстро. Маша в школе лучшая ученица. Прибежит:
Мама, я у доски стих читала, Мария Петровна сказала талант!
Учительница Мария Петровна мне часто говорит:
Анна Васильевна, девочке дальше учиться надо. Голова светлая, языки да литература, такие одарённые редко бывают. В стихах у неё душа!
А на что ей учиться? Рублей…
Я помогу подготовиться бесплатно. Нельзя такие способности терять!
Стала Мария Петровна заниматься с Машей вечерами у нас на кухне, над тетрадями. Я им чай с малиновым вареньем приношу, слушаю Пушкин, Лермонтов, Тургенев обсуждают. Горжусь моя девочка всё понимает, всё схватывает, как огурчик.
В девятом классе Маша влюбилась в новенького паренька, переехал с родителями из города. Переживала, стихи писала, под подушкой тетрадку прятала. Я виду не подаю, но понимаю: первое чувство трудно.
После выпускного подала доки в педуниверситет. Рублей все до копейки отдала, ещё козу продала жалко Маньку, но надо.
Не надо корову продавать, мама, Маша волнуется.
Ничего, прорвёмся. Картошка растёт, куры несутся, тебе учиться нужно.
Когда пришёл приказ о зачислении вся деревня радовалась. Председатель лично пришёл:
Молодец, Анна! Выросла да и умная. Теперь у нас студентка!
Запомнила день отъезда стоим на остановке, она меня обнимает, ревёт.
Я писать буду каждую неделю, мам!
Конечно, говорю, а сама еле держусь.
Автобус уехал за поворот, а я всё стояла. Клавдия подошла, обняла:
Пойдем, Анна, дел полон дом.
Клава, а ты знаешь, я счастливая. У других дети свои, а у меня Богом данная.
Писала часто каждый раз, как праздник. Читаю и перечитываю, до дыр. Писала о занятиях, новых подругах, большом городе. А между строчками тоска по дому.
На втором курсе встретила Сергея тоже студент, историк. В письмах упоминала вскользь, но я чувствовала: любовь. Привезла летом познакомиться.
Парень серьёзный, в доску свой. Помог крышу перекрыть, забор подремонтировать, с соседями общий язык нашёл. Вечером на крыльце сидели, он рассказывал байки из истории. Видно Машу любит, за ней глаз да глаз.
Когда на каникулы приезжала все со дворов сбегались: гляди, какая красавица выросла. Даже старая Мотря, совсем уже древняя, каялась:
Господи, а я против была тогда! Прости меня, дурную. Видишь, какое счастье выросло!
Теперь Маша учительница, в городской школе. Детки её любят, как сама когда-то Марии Петровне была любимой ученицей. С Сергеем венчались, душа в душу живут. Внучку мне родили Ганнуся, в мою честь назвали.
Ганнуся копия Маши в детстве, но характер ещё бойче. Когда в гости приезжают ни минуты покоя! Всё потрогать, всё узнать, всюду залезть. А я радуюсь детский смех для дома, как звон для церкви.
Сижу, пишу свой дневник, а за окном всё метет и метет. Полы те же, берёза та же по стеклу царапает. Только теперь в тишине спокойствие и благодарность за каждый день, за каждую улыбку Машеньки, за то, что меня когда-то судьба к старому мосту привела.
На столе фотография Маша с Сергеем и Ганнусей. Рядом тот самый старый платок, в который когда-то завернула Машу. Как реликвию храню. Иногда достаю гладко, и кажется, снова тепло тех дней.
Вчера письмо пришло Маша пишет, снова ждут ребёнка. Мальчик будет. Сергей уже имя придумал Степаном назовут, в честь моего мужа. Род продолжается будет кому двигать память.
Старый мост давно убрали новый, бетонный. Теперь там бываю редко, но каждый раз иду на минутку замираю. Думаю: сколько меняется за один вечер, за один счастливый случай, за один детский плач в сыром марте…
Говорят, судьба испытывает нас одиночеством, чтоб научить ценить близких. А мне кажется она готовит нас к встрече с теми, кто нужнее всего. Не в крови дело сердце покажет. Моё тогда, у старого моста, не ошиблось.
