Моя сестра уехала в командировку, и на несколько дней я стал главным по уходу за своей пятилетней племянницей всё шло как обычно, пока не наступил ужин. Я приготовил говяжий суп, поставил перед ней тарелку, а она просто сидела, уставившись в еду, будто её вовсе не было. Я тихонько спросил: «Почему не ешь?» Она опустила глаза и почти неслышно прошептала: «Можно мне сегодня кушать?» Я попытался улыбнуться, не понимая, но стараясь её ободрить, и сказал: «Конечно, можно». В тот же момент она разрыдалась.
Моя сестра Ольга уехала в командировку ранним понедельничным утром, торопливо собирая ноутбук и демонстрируя ту усталую улыбку, которую у родителей всегда можно заметить. Она не успела договорить о лимите мультфильмов и времени сна, как её дочь, пятилетняя Вера, обвила руками ноги матери и не хотела отпускать. Ольга аккуратно сняла её, поцеловала в лобик и пообещала вернуться совсем скоро.
Дверь закрылась.
Вера замерла в прихожей, смотря на пустоту, где минуту назад была мама. Она не плакала, не капризничала, просто стала необычно тихой для своего возраста тишина этой девочки показалась мне очень тяжелой. Я решил развеселить её: мы строили шалаш из одеял, рисовали единорогов, танцевали на кухне под глупую музыку, и она выдала мне короткую улыбку такую, которую трудно вытянуть с усилием.
Но в течение дня я заметил странные мелочи. Вера просила разрешения буквально на всё. Не Можно сок?, а Можно тут сесть? или Можно это потрогать? Даже когда я рассказывал шутку, она спрашивала, разрешаю ли смеяться. Я подумал, что просто тоскует по маме.
На ужин я приготовил то, что должно согревать душу наваристый говяжий суп с картошкой и морковкой. Аромат разносился по квартире, напоминая о домашнем уюте. Я поставил перед Верой маленькую миску и сел напротив.
Она смотрела на суп, будто перед ней что-то совершенно незнакомое. Не брала ложку, даже не моргала. Руки сжались, плечи опустились она словно что-то ждала.
Я осторожно спросил: «Вера, почему не ешь?»
Она помолчала. Потом опустила голову и почти зашептала:
«Мне сегодня можно кушать?»
В первый миг я не поверил ушам. Улыбнулся, потому что не знал что делать, наклонился к ней и тихо сказал: «Конечно, можно кушать всегда».
В тот же момент лицо Веры словно смялось она схватилась за край стола и зарыдала. Это были не простые детские слезы, а тяжёлые, долгие. Я понял, что речь вовсе не о супе.
Я быстро обошёл стол и сел рядом на корточки. Вера всё ещё плакала, вся дрожала. Я обнял её, ожидая, что она оттолкнётся, но она прижалась ко мне, спрятав лицо в моё плечо, будто это тоже надо было разрешить.
«Всё хорошо», шептал я, стараясь казаться спокойным, хотя сердце сжималось. «Ты в безопасности. Ты ничего не сделала плохого».
Вера разрыдалась еще сильнее, ее слёзы промочили мою рубашку я почувствовал, насколько она маленькая. Обычно дети плачут из-за пролитого сока, или сломанного карандаша Но тут были совсем другие слезы слёзы страха и боли.
Когда она немного успокоилась, я осторожно вытер ей лицо. Щёки были алые, нос мокрый. Она избегала мне смотреть в глаза, уставилась в пол, как будто ждала наказания.
«Вера», тихо позвал я, «почему ты думаешь, что тебе нельзя кушать?»
Она замялась, сплела пальчики, и прошептала, словно рассказывая большой секрет:
«Иногда… нельзя».
В комнате стало так тихо, что можно было услышать, как мое сердце грохочет. Я постарался выглядеть спокойно без паники, без злости, чтобы не напугать её.
«Что ты имеешь в виду иногда нельзя?» спросил я осторожно.
Она пожала плечами, в глазах снова появились слёзы. «Мама говорит, что я много ела. Или если я плохо себя веду. Или плачу. Говорит, что я должна научиться».
Что-то горячее, злое поднялось внутри не просто досада, а глубокая обида за ребёнка, которому приходится выживать такими странными способами.
Я сдержал себя и сказал ровно: «Милая, кушать можно всегда. Никто не забирает еду, даже если ты грустная или совершила ошибку».
Она смотрела на меня, будто не верит в такие простые правила. «Но если я ем, когда нельзя мама сердится».
Я не знал, что ответить. Ольга моя сестра, мы росли вместе, она всегда спасала бездомных котят и плакала на фильмах. Я не мог поверить.
Но дети не придумывают такие правила просто так.
Я взял салфетку, вытер ей щёки и сказал: «Давай так пока ты со мной, есть можно когда голодная. Это мой закон. Без хитростей».
Вера моргнула несколько раз, будто не могла поверить в простоту этих слов.
Я взял ложку супа и подал ей, словно малышу. У неё дрожали губы, она открыла рот и съела. Потом ещё одну.
Она ела медленно, поглядывала на меня после каждого кусочка, будто ждала изменений в правилах. Но вскоре её плечи расслабились.
А потом она вдруг прошептала: «Я весь день была голодная».
Я чуть не задохнулся от боли, кивнул, стараясь не показывать, как это тяжело.
После ужина я разрешил ей выбрать мультфильм. Вера завернулась в плед, устав от слёз, и вскоре уснула прямо на диване, прижав ладонь к животу будто убеждаясь, что еда не исчезнет.
Позже, когда уложил её спать, я остался в гостиной, в темноте, глядя на телефон на имя Ольги, сияющее на экране.
Я хотел позвонить и спросить, что происходит.
Но не решился.
Я боялся, что если сделаю что-то неправильно, хуже всего будет Верочке.
Утром я рано встал и приготовил блины пышные, с голубикой, как в детстве. Вера пришла на кухню в пижаме, потирая глаза. Увидев тарелку, остановилась как вкопанная.
«Для меня?» спросила она настороженно.
«Для тебя», ответил я. «Сколько хочешь».
Вера села аккуратно. Я наблюдал, когда она попробовала первый кусочек. Смеха не было, но глаза были полны недоверия будто хорошее не бывает настоящим. Она ела медленно, но после второго блина шепнула: «Это мои любимые».
Весь день я обращал внимание на всё. Вера вздрагивала, если я повышал голос даже когда кричал псу. Она всё время извинялась. Уронив карандаш, тут же сказала «прости», будто ждёт наказания.
Днём, собирая пазл на полу, неожиданно спросила: «Ты не рассердишься, если я не закончу?»
«Нет», ответил я, присел рядом. «Я не сердитый».
Она внимательно посмотрела мне в лицо и спросила то, что просто разбило меня:
«А ты меня любишь, если я ошибаюсь?»
На миг я застыл, потом прижал её к себе: «Конечно люблю. Всегда».
Она кивнула, будто бережно прячет мой ответ у себя внутри.
Когда Ольга вернулась в среду вечером, выглядела облегчённо, увидев Верочку, но напряжённо, как будто побаивалась услышать лишнее. Вера кинулась к ней с объятиями, но не свободно осторожно, как будто проверяет, насколько безопасно.
Ольга поблагодарила меня, сказала, что Вера в последнее время слишком чувствительная, пошутила, что, наверное, слишком скучала. Я попытался улыбнуться, но внутри всё сжалось.
Когда Вера ушла в туалет, я тихо спросил: «Ольга, поговорим?»
Она вздохнула, словно знала, о чём я скажу. «О чём?»
Я тихо: «Верочка вчера спросила, можно ли ей есть. Она сказала, иногда нельзя».
У Ольги лицо тут же напряглось. «Она это сказала?»
«Да», я кивнул. «Она не шутила. Плакала, будто боится чего-то».
Ольга отвернулась. Долго молчала, потом слишком быстро сказала: «Она впечатлительная. Ей нужна дисциплина. Врач говорил, что детям нужны границы».
«Это не граница», я сказал, хоть голос дрожал. «Это страх».
В её глазах мелькнула злость. «Ты не родитель».
Может и не родитель, но и мимо пройти не могу.
В той же ночь вернувшись домой, я сидел в машине, уставившись в руль, вспоминая тихий вопрос Веры про еду. Вспоминал, как она уснула, прижав руку к животу.
И я понял кое-что:
Страшные вещи не всегда синяки, которые можно увидеть.
Иногда это такие правила, что ребёнок перестаёт их вообще задумываться.
Если бы вы оказались на моём месте что бы сделали?
Попробовали бы снова поговорить с сестрой, обратились бы за помощью, или вначале наладили бы доверие с Верой и стали всё фиксировать?
Поделитесь своими мыслями я сам всё ещё не знаю, как правильно поступить.
