«Кому ты, девчонка, принадлежишь? — Давай-ка я тебя домой отнесу, обогреешься.» Подняла её на руки, принесла в дом, и тут же собрались все соседки — ведь новости по деревне разлетаются мигом. — Господи, Ганна, где ты её нашла? — И что теперь будешь делать? — Ты что, Ганна, ума лишилась? — Куда тебе ребёнка? Чем кормить-то будешь? Старая половица снова скрипнула — снова думаю, надо бы починить, да всё некогда. Села за стол, открыла свой старый дневник. Страницы пожелтели, как осенние листья, но чернила до сих пор хранят мои мысли. За окном метёт метель, берёза веткой стучит, будто просится ко мне в гости. — Чего это ты, берёзонька, загалдела? — говорю ей. — Потерпи немного, скоро весна придёт. Глупо, наверное, с деревом говорить, но когда живёшь одна, всё вокруг кажется живым. После тех страшных лет осталась я вдовой — мой Степан погиб. Последнее его письмо храню до сих пор, жёлтое, истёртое на сгибах — сколько раз перечитывала! Писал, что скоро вернётся, что любит, что будем счастливо жить… А через неделю узнала правду. Детей Бог не дал, может, и к лучшему — тогда кормить было нечем. Председатель колхоза, Николай Иванович, всё утешал меня: — Не горюй, Ганна. Ты ещё молодая, замуж выйдешь. — Не пойду я больше замуж, — отвечала твёрдо. — Одного любила, хватит. В колхозе работала от зари до темна. Бригадир Петрович бывало кричит: — Ганна Васильевна, уж поздно, домой иди! — Успею, — отвечаю, — пока руки работают, душа не стареет. Хозяйство у меня было небольшое — коза Маня, упрямая, как и я. Пять кур — они меня лучше всякого петуха по утрам будили. Соседка Клавдия часто поддразнивала: — Ты, часом, не индюк? Почему твои куры раньше всех орут? Огород держала — картошка, морковь, свёкла. Всё своё, с земли. Осенью — заготовки: солёные огурцы, маринованные помидоры, грибы. Зимой банку откроешь — и лето будто вернулось. Тот день помню, как сейчас. Март выдался сырой, промозглый. С утра моросил дождь, к вечеру подморозило. Пошла в лес за хворостом — печку топить надо. Валежника после зимы много, набрала целую охапку, иду домой мимо старого моста, слышу — кто-то плачет. Сначала думала, показалось, ветер шалит. Нет, ясно, по-детски кто-то всхлипывает. Спустилась под мост, гляжу — девочка сидит, вся грязная, платье мокрое, рваное, глаза испуганные. Увидела меня — затихла, дрожит вся, как осиновый лист. — Кому ты, малая? — спрашиваю тихонько. Молчит, глазами хлопает. Губы синие, руки красные, опухшие. — Замёрзла, совсем, — больше себе говорю. — Давай-ка домой понесу, согреешься. Подняла её на руки — лёгкая, как перышко. Закутала в свой платок, прижала к себе. А сама думаю — что за мать такая, что ребёнка под мостом оставила? В голове не укладывается. Хворост бросила — уже было не до него. Всю дорогу домой девочка молчала, только за шею меня держится. Принесла домой, а соседи тут как тут — слухи в деревне разлетаются быстро. Первая прибежала Клавдия: — Господи, Ганна, где ты её взяла? — Под мостом нашла, — говорю. — Видно, подкидыш. — Ой, горе-то какое… — всплеснула Клавдия. — А что ты теперь с ней делать будешь? — Как что? Оставлю у себя. — Ты что, Ганна, совсем с ума сошла? — это баба Мотря подошла. — Зачем тебе дитя? Чем кормить будешь? — Чем Бог даст, тем и прокормлю, — отрезала я. Растопила печку, воду нагрела. Девочка вся в синяках, худая — одни косточки. Скупала в тёплой воде, закутала в свой старый свитер — другого детского у меня не было. — Кушать хочешь? — спрашиваю. Кивает несмело. Налила борща, хлеб отрезала. Ест жадно, но аккуратно — видно, не улица, домашняя она. — Как тебя зовут? Молчит. Может, боится, может, говорить не умеет. На ночь уложила в свою постель, сама на лавке. Ночью просыпалась — проверяла, как она. Спит, свернувшись калачиком, во сне всхлипывает. Утром пошла в сельсовет — о находке доложить. Председатель Иван Степанович руками развёл: — Не было заявлений о пропаже ребёнка. Может, из города кто подкинул… — А что делать теперь? — По закону — в детдом. Я сегодня же позвоню в район. У меня сердце защемило: — Подожди, Степанович. Дай время — может, родители объявятся. А пока пусть у меня поживёт. — Хорошо подумай, Ганна Васильевна… — Думать нечего. Уже решила. Назвала я её Машей — в честь своей мамы. Думала, может, родители появятся, но никто не пришёл. И слава Богу — я к ней всей душой привязалась. Сначала трудно было — совсем не говорила, только глазами искала что-то. По ночам с криком просыпалась, дрожала. Я её к себе прижимала, гладила по голове: — Ничего, доченька, ничего. Теперь всё хорошо будет. Из своих старых платьев сшила ей одежду. Красила в синий, зелёный, красный. Просто, да весело. Клавдия увидела — руками всплеснула: — Ой, Ганна, у тебя золотые руки! Думала, ты только лопатой махать умеешь. — Жизнь научит и шить, и в нянях быть, — отвечаю, хоть самой приятно, что похвалили. Но не все в деревне понимали. Особенно баба Мотря — увидит нас, крестится: — Не к добру это, Ганна. Подкидыш в дом — беду накликать. Мать негодная, вот и бросила. Яблоко от яблони… — Замолчи, Мотря! — перебила. — Не тебе чужие грехи судить. А девочка теперь моя, и точка. Председатель тоже хмурился: — Подумай, Ганна, может, лучше в детдом? Там и накормят, и оденут. — А любить кто будет? — спрашиваю. — Там сирот и так много. Махнул рукой, но потом помогать стал — то молоко пришлёт, то крупы. Маша постепенно оттаяла. Сначала — слова по одному, потом целые предложения. Первый раз засмеялась — я тогда со стула упала, шторы вешала. Сижу, охаю, а она рассмеялась — звонко, по-детски. У меня от её смеха и боль прошла. Огород копать помогает. Дам ей маленькую тяпку — ходит, важничает. Больше по грядкам топчется, чем пропалывает. И я не ругаю — радуюсь, что жизнь в ней пробуждается. А потом беда пришла — Машенька слегла с жаром. Лежит, вся красная, в бреду. Я к фельдшеру Семёну Петровичу: — Ради Христа, помоги! А он руками разводит: — Какие лекарства? У меня на всю деревню три таблетки аспирина. Может, через неделю привезут. — Через неделю? — кричу. — А она до завтра не доживёт! Побежала в район, девять километров по грязи. Обувь изорвала, ноги в мозолях, но добралась. В больнице врач Алексей Михайлович посмотрел на меня: — Подождите. Принёс лекарства, объяснил, как давать: — Денег не надо, — сказал, — только выздоравливайте. Три дня не отходила от постели дочери. Шептала молитвы, что помнила, компрессы меняла. На четвёртый день жар спал, открыла глаза и тихо сказала: — Мама, пить хочу. Мама… В первый раз так назвала. Я рыдала — от радости и усталости. Она мне слёзы вытирает: — Мама, не плачь, болит? — Нет, — отвечаю, — не болит. Это я от счастья, доченька. После болезни — совсем другая стала, ласковая, разговорчивая. Потом и в школу пошла — учительница хвалила: — Такая способная девочка! Соседи привыкли, уже не шепчутся. Даже баба Мотря оттаяла — стала пирогами угощать, особенно Машу полюбила, когда та помогла ей печку растопить в лютый мороз. Жизнь шла. Маше стало девять, как впервые заговорила о мосте. Сидим вечером, я штопаю, она с куклой. — Мама, а помнишь, как ты меня нашла? — Помню, доченька. — А я что-то помню. Холодно было. Боялась. Какая-то женщина плакала, потом ушла. У меня всё упало внутри, но виду не подала. — Лица её не помню. Только синюю косынку. Она всё повторяла: «Прости меня, прости…» — Машенька… — Ты не переживай, мама, я не грущу. Просто иногда вспоминаю. А знаешь — я рада, что ты меня тогда нашла. Обняла я её крепко-крепко, комок в горле. Сколько думала — кто была та женщина в синей косынке, что заставило её оставить дочь? Может, сама голодала, может, муж пил… Всякое бывает. Не мне судить. После того стала Маша о прошлом расспрашивать. Я не скрывала, только старалась не ранить: — Знаешь, доченька, иногда люди оказываются в очень тяжёлых обстоятельствах… Может, твоя мама сильно страдала, когда решала. — А ты бы так смогла? — спрашивает, заглядывает в глаза. — Я — нет. Ты моё счастье. Годы мчались. Маша в школе была первая ученица. Бежит домой: — Мама, мама! Стих у доски прочитала, Мария Петровна сказала — у меня талант! Учительница Мария Петровна часто говорила: — Ганна Васильевна, надо Маше дальше учиться! У неё дар к языку, к литературе. Такие дети — редкость! — Где ж учиться, денег-то… — Я помогу, бесплатно. Грех зарывать талант. Стала Маша с Марией Петровной занятия брать. Вечером у нас сидели, книжки читали, я им чай с малиновым вареньем носила. В девятом классе Маша впервые влюбилась — в приезжего мальчика. Переживала, стихи писала. Я делала вид, что ничего не замечаю, душа болела — первое чувство всегда непростое. После школы Маша документы в педагогический подала. Я все деньги отдала, корову продала — жалко Зорьку, а что делать? — Не надо, мама, — протестует Маша. — Как же ты без коровы? — Проживу. Картошка есть, куры несутся. А тебе учиться надо. Когда пришёл конверт с поступлением — всё село радовалось. Даже председатель пришёл поздравить: — Молодец, Ганна! Выросла, выучила дочь. Теперь у нас студентка! До сих пор помню, как она уезжала. Стоим на остановке, обнимает меня, плачет: — Я буду писать, мама, каждую неделю! И приеду на каникулы. — Конечно, доченька, — отвечаю, а у самой сердце разрывается. Автобус уехал, а я стою, стою… Пришла Клавдия, приобняла: — Пойдём, Ганна. Дел дома много. — Знаешь, Клава, а я счастлива. У других дети — свои, а у меня — Богом данная. Слово держала — писала часто. Каждый конверт — праздник. Пишет о учёбе, о новых подругах, о городе. А между строк — тоска по дому. На втором курсе встретила Сергея — тоже студент, историк. В письмах — о нём украдкой. На каникулы привезла познакомить. Парень серьёзный, работящий. Помог перекрыть крышу, забор поставить. Уважать Машу видно — глаз не сводит. А когда на лето приезжала — вся деревня смотрела, какая красавица выросла. Баба Мотря, совсем старенькая, крестится: — Господи, а я против была, когда ты её взяла! Прости старую! Смотри, какое счастье выросло! Теперь Маша сама — учительница в городской школе. Своих деток учит, сама замужем за Сергеем, живут душа в душу. Внучку мне подарили — Ганну, в честь меня. Ганна — вылитая Маша, только смелее характером. Приезжают, так от неё покоя нет — всё ей интересно, всюду лезет. А я радуюсь — пусть шумит! Дом без детского смеха — как церковь без колоколов. Сижу, пишу в дневнике, за окном опять метель. Половица скрипит, берёза стучит. Но теперь тишина не давит. В ней — покой и благодарность: за каждый прожитый день, за каждую Машину улыбку, за судьбу, что тогда привела меня к старому мосту. На столе — фотография: Маша с Сергеем и маленькой Ганной. А рядом — тот самый платок, в котором я её тогда принесла. Храню, глажу иногда — и будто тепло тех дней возвращается. Вчера письмо пришло — Маша снова ждёт ребёнка. Мальчика. Имя уже выбрали — Степан, в честь моего мужа. Значит, род будет продолжаться, память храниться. А старый мост давно разобрали, новый — бетонный, крепкий. Хожу туда редко, но каждый раз останавливаюсь. Думаю — сколько может изменить один день, один случай, один детский плач в сырую мартовскую ночь… Говорят, судьба испытывает нас одиночеством, чтобы научить ценить близких. Но я верю — она готовит встречу с теми, кому мы нужнее всего. Не важна родная кровь — важно, что подсказывает сердце. А моё сердце тогда, под старым мостом, не ошиблось.