Сегодня я опять вспомнила, что всё повторяется, будто по кругу. Вот стоим мы с Марией Алексеевной на кухне, она наблюдает, как я режу овощи для салата, и привычно замечает:
Нарезай помельче, сказала она и сразу запнулась, Ой, извини, дочка, опять я со своими указаниями
Нет, улыбнулась я, вы правы. Костя действительно любит, когда нарезка мелкая. Покажите, как правильно.
Свекровь показала, как вертеть ножом, чтоб огурцы были почти невидимыми.
В дверь тихо постучали, и всё началось снова.
Здравствуй, Анастасия. Костя дома?
Мария Алексеевна стояла на пороге в своем любимом кремовом пальто с лисьим воротником, весь образ как всегда аккуратный: аккуратно подведённые серые глаза, мягкая помада, серо-русые локоны ни единого волоска торчат. На правой руке сверкает старый фамильный перстень мутноватый аметист когда-то был роскошным.
Он в командировке, ответила я, смотря в пол. Разве вы не знали?
В командировке? свекровь нахмурилась. А мне не сказал Я думала, загляну на денёк, проведаю внуков перед Новым годом…
Из детской выскочила Лиза светлые косички, карие глазки, смешная щербинка.
Бабушка!
И Мария Алексеевна уже входит в квартиру, уже снимает пальто, целует внучку на макушку. Я смотрю на них, и в груди всё сжимается: шесть лет. Шесть лет как на иголках, под её тихим контролем.
Я ненадолго, сказала Мария Алексеевна, оглядывая прихожую, только ребят посмотрю и обратно.
Но судьба решила иначе.
Всё произошло через пару часов. Мария Алексеевна вышла покурить на крыльцо при внуках она не курила, и я это уважала поскользнулась на ледяной ступеньке, не удержалась.
Я услышала крик и глухой удар. Выбежала она сидела на снегу, белая как бумага, держится за ногу.
Не двигайтесь, я бросилась к ней, сейчас вызову скорую.
Четыре часа всё слилось: больница, рентген, очередь в травматологии, запах йода. Перелом лодыжки, несложный, но гипс на шесть недель не шуточки.
Она никуда не поедет, сказал молодой врач, заполняя анкету, минимум неделя строгого режима, потом костыли. В поезд с таким гипсом она точно не уедет.
Я молча кивнула.
В машине по дороге домой в полной тишине: свекровь смотрела в окно, нервно вертя перстень на пальце. Я вела, думая только о том, что праздники теперь окончательно сорваны.
Семь дней. Минимум семь дней мы под одной крышей. Без Кости. Вдвоём. Ну, если считать детей, то вчетвером но дети тут не в счёт, когда речь идёт о тихой семейной войне.
31 декабря я встала в шесть утра.
Нужно было нарезать салаты, запечь мясо, придумать горячее. Дети проснутся будут голодны. Мария Алексеевна проснётся захочет учить
Так и вышло.
Ты слишком крупно режешь, заметила свекровь, прихрамывая с костылями к столу, салат должен быть нежным, нужна мелкая нарезка.
Знаю, тихо ответила я.
И майонеза слишком всё утонет.
Знаю.
Костя любит, когда кукурузы больше.
Я положила нож на доску.
Мария Алексеевна, я делаю этот салат двенадцать лет. Знаю, как готовить.
Я просто хотела помочь
Спасибо, не нужно.
Она поджала губы этот взгляд я знала наизусть и ушла. Белый гипс промелькнул в дверях, костыли постучали по полу вдоль ковра. Я взяла телефон и вышла на балкон.
На улице тихо теперь в Москве нет фейерверков, только огоньки гирлянд.
Оля, я не выдержу, прошептала я в телефон, это невозможно! Она тут целую неделю, а Костя будто нарочно сбежал. Шесть лет терплю всё. Больше не могу. Если это продолжится заберу детей и уйду.
Я не знала, что за стеклянной дверью балкона в кресле у ёлки сидит Мария Алексеевна. Она слышит каждое слово.
Новый год встретили в молчании.
Лиза и Миша уснули около одиннадцати не дождавшись полуночи. Мы с Марией Алексеевной сидели за столом салаты, нарезка, телевизор, тихо поющий старые песни. Мы не смотрели друг на друга.
С Новым годом, сказала я, когда стрелки были на двенадцати.
С Новым годом, ответила свекровь.
Чокнулись бокалами, выпили символический глоток, разошлись по комнатам.
Первого января позвонил муж.
Мам, как ты? Анастасия, как она?
Нормально, сказала я, гипс, неделя потом посмотрим.
Вы там ладите?
Я помолчала, глядя на закрытую дверь гостиной.
Ладим.
Настя, я понимаю, это тяжело…
Ты в командировке, Костя. Ты там, а я здесь. С твоей мамой. В праздники. Давай не будем.
Я положила трубку и заплакала. Тихо, чтобы никто не услышал. В ванной, включив воду на всю. В зеркале карие глаза, тёмные круги от усталости.
32 года, двое детей, шесть лет брака. И ощущение будто застряла в чужой, холодной жизни.
Чуть позже Мария Алексеевна попросила дать ей документы из сумки.
Паспорт и СНИЛС, надо записаться на приём в “Госуслуги”.
Я открыла её старую кожаную сумку, начала копаться. Квитанции, блокнот, паспорт Вдруг наткнулась на фотографию вынула машинально, думая, очередная бумажка.
Чёрно-белый снимок, загнутые уголки. Молодая женщина в свадебном платье. Лет, наверное, двадцать семь, может больше. Красивая и совсем заплаканная. Красные от слёз глаза, тушь растерта, губы дрожат.
Я перевернула фото. На обороте выцветшей ручкой: “День, когда я поняла меня тут не примут. 15 августа 1991”.
Я долго смотрела на надпись, потом ещё на фото и снова на надпись. 1991 год. Тридцать три года назад. Марии Алексеевне сейчас шестьдесят один. Значит, тогда ей было двадцать восемь. Невеста. Расплакавшаяся.
Нашла документы?
Я вздрогнула. Мария Алексеевна стояла в дверях на костылях.
Я
Я хотела спрятать фотографию, не успела. Она увидела всё.
В её взгляде мелькнуло мучительное страх, стыд прошлых лет.
Дай сюда.
Я молча протянула фото. Мария Алексеевна долго смотрела, потом убрала глубоко в карман халата.
Паспорт в боковом отделении. Слева. И ушла.
В ту ночь, в третье января, я вдруг проснулась от шуршания. Миша рядом, забрался ко мне после отъезда папы. Лиза сопит в своей кроватке. Шум из гостиной.
Я поднялась в полутёмной комнате, освещённой только синей гирляндой на ёлке, сидела Мария Алексеевна. Гипс вытянут на пуфе, в руках тот самый снимок.
Не спится? тихо спросила я. Свекровь вздрогнула.
Нога ноет Да и вообще
Я подошла, присела сбоку на подлокотник кресла. Запах мандаринов, хвоя. Гирлянда мигает синий, жёлтый, снова синий.
Это вы на этой фотографии? В свадебном?
Долгая пауза.
Я.
Почему заплакали?
Заговорила не сразу. Говорила тихо, смотрела куда-то мимо ёлки:
Моя свекровь. Мама Виктора. Она она меня сломала. За три года сломала совсем.
Я затаила дыхание.
Она меня не приняла с первого дня. Я была не из их круга простая девушка из Тушино, а они “интеллигенция”. Виктор выбрал меня, она ему этого не простила. И мне тоже. Каждый день поучения.
Любое моё слово, жест. Я не так варила суп, не так гладила рубашку, не так воспитывала Костю. Она говорила, что я недостойна её сына. Говорила при нём, при гостях, при соседях.
Я слушала и понимала называя всё это своими словами, она описывала мою жизнь.
Через три года я попала в больницу.
Нервный срыв. Горсти успокоительного. Руки дрожали так, что ложку в супе не держала. Врачи сказали Виктору: или она уедет, или я не выкарабкаюсь. Виктор выбрал меня. Поставил матери ультиматум. Она уехала.
А потом?
Потом её не стало. Через полгода сердце. Я не успела ничего. Ни простить, ни поговорить. Она мне оставила только этот перстень. Написала в завещании: “Невестке, что забрала сына”. Я носила тридцать лет. Каждый день. Чтобы помнить.
Помнить что?
Мария Алексеевна наконец посмотрела на меня. В свете гирлянды её глаза блестели от слёз.
Я тогда поклялась: никогда не стану такой. Никогда не причиню жене своего сына тех мучений. Никогда не разрушу его семью из-за своих страхов.
Опустила голову.
И не заметила, как стала хуже.
В комнате стояла тишина, жужжал блок гирлянды.
Я подслушала, как ты разговаривала на балконе. Ты сказала, что уйдёшь. Заберёшь детей. Из-за меня.
Я затаила дыхание.
Мария Алексеевна
Не нужно. Всё понимаю. Шесть лет приезжаю, порчу вам жизнь. Учу, критикую, влезаю не в своё. Казалось я просто помогаю! Я же мама А на деле просто боюсь. Боюсь потерять Костю. Боюсь, что выберет тебя и забудет меня, как мой муж Виктор выбрал меня, забыл свою мать. Из страха я и творила всё это.
Я молчала. Не знала, что сказать.
На той фотографии я плачу, потому что свекровь сказала: “Ты никогда не станешь своей. Ты здесь чужая и чужой останешься”. Я тебе что-то подобное говорила?
Я потупила взгляд.
Словами нет. Но
Но я давала это почувствовать?
Да.
Мария Алексеевна кивнула. Медленно, тяжело.
Прости меня, Настенька, доченька. Я не хотела. Я думала, что я не такая. Но не заметила, как страх меня переделал.
Мы сидели до самого рассвета. Говорили. Молчали. Снова делились самым сокровенным. Мария Алексеевна рассказывала о Викторе, ушедшем семь лет назад. О том, как страшно жить одной, когда кажется, что единственный сын забудет, перестанет звонить
Я рассказала о своей усталости. О том, как быть “невидимкой” в собственном доме, как старалась быть хорошей, но всё шло не так.
Под самое утро, когда за окном рассветало, она сказала:
Знаешь, чего я больше всего боюсь? Что Лиза когда-нибудь выйдет замуж, а я стану для её мужа такой же бедой, как была для тебя. Как зараза переходит с поколения к поколению Моя свекровь мне, я тебе. Этот круг надо разорвать.
Я взяла её за руку. Впервые за шесть лет.
Значит, разорвите.
Постараюсь, дочка. Постараюсь.
5 января мы готовили вместе.
Нарезай салат помельче, сказала Мария Алексеевна и тут же улыбнулась растерянно, Ой, прости, доча. Опять за своё
Нет, улыбнулась я, вы правы. Костя любит мелкую нарезку. Покажите, как вы это делаете.
Свекровь показала. Потом как правильно солить, как перемешивать, чтобы овощи оставались хрустящими. Лиза крутилась рядышком, ворует кукурузу из банки.
Миша играл в комнате.
Бабушка, вдруг спросила Лиза, почему ты раньше у нас не оставалась на долго?
Мария Алексеевна посмотрела на меня, я тепло улыбнулась:
Потому что бабушка была очень занята. А теперь будет приезжать чаще, правда?
Правда, сказала свекровь, если позовёте.
Позовём! Обязательно!
Вечером она пригласила меня на диван.
Сядь, дочка.
Я села рядом. Она сняла тот самый перстень с аметистом, покрутила в руках.
Это перстень моей свекрови. Больше ничего она мне не оставила. Тридцать лет носила как напоминание об обиде, о своем “чужом” статусе.
Взяла мою руку, надела перстень.
Пусть он теперь достанется тебе. Но пусть напоминает не про обиды, а про то, что всё можно изменить. Прощать, отпускать.
Мария Алексеевна…
Мама. Зови меня мамой. Если захочешь, конечно.
Я не смогла ничего сказать голос дрожал. Просто обняла свекровь крепко-крепко впервые за шесть лет.
За окном тихо падал снег, будто сказка на Рождество. Ёлка переливалась огоньками. Из комнаты доносился смех Лизы.
И вдруг я поняла: праздники совсем не испорчены. Они только начались, по-настоящему.
Вот так бывает: иногда нужно упасть на ледяной ступеньке, чтобы нащупать путь к сердцу дорогого человека. Самые сложные узлы распутываются не силой, а простым искренним “прости”.
С Новым годом, мои дорогие! Мира и любви всем!
А был ли у вас свой путь к примирению с человеком, с которым уже казалось невозможно найти общий язык?
