Я молчала долго. Не потому что сказать было нечего, а потому что свято верила: если держать язык за зубами и глотать обиды, то можно сохранить семейное спокойствие.
Сноха моя, Валерия, с первого дня меня невзлюбила. Сначала якобы шутка. Потом привычка. А потом каждодневная рутина.
Когда они с Артёмом поженились, я делала всё, что положено матери. Подсуетилась с комнатой, помогла с мебелью, пристроила их по-человечески. Говорила себе: «Молодые, еще притрутся. Я лучше лишнего не скажу, помолчу».
Но ей не хотелось, чтобы я держалась в стороне. Ей хотелось, чтобы меня вообще не было.
Стоило только мне попытаться помочь сразу презрительный взгляд:
Не трогай, у тебя всё не как надо!
Оставь, я сама сделаю нормально!
Ты хоть когда-нибудь научишься?
Говорит тихо, почти ласково, но будто иголками покалывает. Иногда при Артёме, иногда при гостях, иногда даже при соседке Галине, словно гордится, что способна меня поставить на место. Улыбается, голосок нежный, но внутри яд.
А я киваю.
Молчу.
И улыбаюсь, хотя плакать хочется.
Больше всего не от нее горько… а от того, что сын мой Артём! тоже молчит.
Он делает вид, что ничего не слышит. Порой просто пожимает плечами, иногда утыкается в телефон. С глазу на глаз только шепчет:
Мам, не обращай внимания. Она такая… не думай об этом.
«Не думай»…
А как не думать, когда в собственном доме становишься чужой?
Были дни, когда я считала минуты, пока они уйдут. Останусь одна, спокойно вздохну, не услышу её голос.
Она вела себя так, будто я не мать её мужа, а домработница, которой надлежит незаметно юркать из угла в угол.
Почему чашка тут стоит?
Почему не выбросила?
Ты зачем вообще так много говоришь?
А я… а я уже почти не говорила.
Раз как-то сварила суп. Обычный. Домашний. То, чем всегда делилась если любишь, значит кормишь.
Валерия ввалилась на кухню, под нос кастрюлю, фыркнула:
Опять твои «деревенские похлебки»? Ну спасибо…
А потом добила, и до сих пор у меня в ушах звенит:
Честно, если бы тебя не было, всё стало бы проще.
Артём сидел за столом и это слышал. Я увидела, как челюсть у него сжалась, но снова тишина.
Я отвернулась, чтобы слёзы не увидели. Сказала себе: «Только не плачь. Не давай ей удовольствия».
Но Валерия вдруг повысила голос.
Ты только и умеешь, что всем мешать! И мне, и ему!
И не знаю почему… но в этот раз надломилось не во мне, а в нём.
Артём медленно встал. Ни хлопка, ни крика.
Хватит, сказал.
Валерия застыла.
Что значит «хватит»? фыркнула она, будто ничего не происходит. Я же правду говорю!
Артём подошёл ближе, и я впервые услышала такое от сына:
Правда в том, что ты унижаешь мою маму. В её же доме, который она поддерживает. Руками, которыми меня вырастила.
Она хотела возразить, но он не дал.
Я слишком долго молчал. Думал, что так и надо: муж хранит покой. Но нет, я только позволял гадости. И хватит.
Валерия побледнела.
Ты что, выбираешь её вместо меня?!
А он тогда сказал самую сильную фразу в жизни:
Я выбираю уважение. Если ты не можешь уважать тебе здесь не место.
Тишина. Словно воздух застыл.
Сноха ушла в комнату, хлопнула дверью, из-за неё что-то пробурчала… но уже было всё равно.
Артём посмотрел на меня, глаза на мокром месте.
Мам… прости, что оставлял тебя одну.
Я сразу ответить не смогла. Села. Руки дрожат.
Артём присел рядом, взял за ладони, как в детстве.
Ты не заслужила такого. Никто не имеет права тебя унижать. Даже тот, кого я люблю.
Я расплакалась. Но уже не от боли от облегчения.
Потому что наконец, кто-то меня заметил.
Не «лишняя», не «старушка», а Мама. Человек.
И да, я долго молчала… но однажды сын заговорил за меня.
И догадалась я тогда: не всякая тишина хранит мир. Иногда она хранит чью-то жестокость.
А вы как думаете должна ли мама молчать ради «мира в доме», или только боль умножается?
Долгие годы я молчала ради мира в семье, терпя унижения от невестки, пока однажды мой сын наконец встал на мою защиту и произнёс самые сильные слова — действительно ли мать должна терпеть оскорбления ради семейного спокойствия или такое молчание лишь усугубляет боль?
