Пока не поздно
Анна крепко сжимала в одной руке пакет с лекарствами из аптеки, в другой толстую папку с выписками, и, прижимая к груди связку ключей, ловко захлопнула скрипучую дверь в старой московской хрущёвке. Мать, Ольга Сергеевна, стояла посреди тесного прихожей на старом коврике, упрямо отказываясь сесть на протёртый стул, хотя было видно, как дрожат её ноги но даже сейчас не хотела показывать слабость.
Я сама справлюсь, прошептала она, делая движение к пакету.
Анна мягко, но безапелляционно отстранила её плечом, как делала когда-то с племянником у горячей плиты.
Сейчас присядешь и без споров, сказала она, не оставляя пространства для возражений.
Этот строгий тон появлялся у Анны всегда, когда мир вокруг начинал рассыпаться, и нужно было хотя бы видимость порядка где документы, когда таблетки, чьи телефоны. Ольга Сергеевна всегда обижалась на такой голос, но сейчас даже не пыталась спорить, только губы поджала. Эта тишина давила сильнее обычного.
В комнате, за столом у маленького окна, сидел отец, Николай Иванович. Просторная домашняя рубашка не скрывала сутулости, в руках он держал пульт от телевизора, но тот был выключен. Глаза его совсем не глядели во двор на голые зимние деревья, а будто в какую-то внутреннюю бездну за стеклом, словно там шла его личная хроника.
Пап, тихо сказала Анна, подходя поближе. Вот лекарства, что врач расписал. И направление на КТ завтра наутро. Едем вместе.
Николай Иванович кивнул ровно, четко, как будто подписывал важный приказ.
Возить меня не надо, глухо отозвался он. Поеду сам.
Поедешь резко отчеканила мать, а потом голос сразу стал мягче, будто испугавшись самой себя. Я с тобой буду.
Анна хотела ответить, что мать сама не выдержит ни очередей, ни толкотни, что давление может подскочить, что будет валяться потом пластом на диване и всё равно не сознается Но промолчала. Где-то под кожей зашевелилось раздражение почему опять всё на ней, почему нельзя просто взять и сделать по-человечески, зачем лишние разговоры.
На столе она разложила бумаги, сверила даты, подколола скрепкой анализы. Снова вернулась привычная усталость с горьким привкусом: ей сорок семь, семья, работа, ипотека на подмосковную двушку сыну, и всё же у родителей она главная, как будто по умолчанию.
Запищал телефон номер поликлиники. Анна вышла на крохотную кухню, прикрыв за собой дверь, чтобы не слышали.
Анна Николаевна? голос молодой, с официальной вежливостью. Это онколог из областного диспансера. По результатам биопсии
Слово «биопсия» будто ожогом каждый раз проходило по разуму, каждый раз не про них.
есть опасения злокачественного процесса. Нужно срочно дообследоваться. Я понимаю, что тяжело, но медлить нельзя.
Анна вцепилась пальцами в край холодного столешницы, чтобы не опуститься прямо тут. Мелькнули перед глазами картинки: коридоры больницы, капельницы над чужими койками, лица уставших пациентов, спина мамы в тёмном платке Отец в комнате кашлянул и этот кашель стал вдруг фактом, неопровержимым, как приговор.
Подозрение переспросила она. То есть ещё не точно?
Высокая вероятность, врач говорил спокойно, но тянуть не можем, придите утром, документы возьмите, я приму вас без очереди.
Анна выклала трубку и несколько секунд почти не дышала, смотря на чугунную плиту будто там можно найти подсказку, что делать дальше.
Когда вернулась в комнату, мать смотрела на неё пристально.
Ну что, говори, не выдержала она.
Подозрение на онкологию, сказала Анна, голос сломался.
Мать тихо опустилась на табурет. Отец не изменился в лице, только кулаки на пульте побелели.
Ну вот, прошептал он. Дожил.
Анна хотела возразить: «Не говори так, ничего ещё не ясно», но из горла не выходило ничего, кроме тугого комка. Сейчас всё отчётливей становилось ясно сколько в их семье держится на молчании и несказанных страхах, как все стараются обходить острые слова. А теперь слово произнеслось, и стены в доме стали будто прозрачными.
Вечером Анна не вытерпела одна муж уже спал, сын что-то печатал в телефоне в соседней комнате, а она сидела на кухне с блокнотом и металась: что взять, что пересдать, кому звонить. Решилась набрать брата.
Саша, взяла себя в руки, чтобы не сорваться. У папы подозрение. Завтра надо в диспансер.
Подозрение чего? голос будто обиделся.
Рака, Саша.
Долгая пауза.
Я не могу завтра. У меня сутки, оправдался он.
Анна зажмурилась. Она знала: у брата реально смена на заводе, он не начальник, но тут поднималась старая волна он всегда «не может», а она всегда «может».
Саша голос всё же предал её, чуть дрогнув. Это не про смену. Это про отца.
Я приеду вечером, быстро проговорил он. Ты знаешь, я
Я знаю, оборвала она. Ты умеешь исчезать, когда страшно.
Она сразу пожалела об этих словах, но назад не взяла. Брат поздно выдохнул.
Не заводи, устало бросил он. Ты же всё контролируешь, а потом претензии.
Анна отключила телефон и почувствовала, как внутри что-то пустеет. Сейчас не время выяснять, кто прав, а всё бурлит наружу.
Утром в диспансер по Ленинградке они ехали втроём: Анна за рулём, мать сбоку, отец сзади, сжимая подлокотники, словно держал на руках не папку, а всю жизнь.
У регистратуры Анна заполняла анкеты паспорт, полис, направление; мать путалась в датах и фамилиях. Отец смотрел на людей в коридоре: платки, серые глаза, обритые головы и в этом взгляде не страха, а узнавание.
Анна Николаевна, заходите, позвала сестра.
В кабинете врач быстро листал бумаги, линии лица его были спокойны, но в словах проскальзывали опасные крючки: «агрессивно», «нужен пересмотр», «биопсия повторная». Отец держался ровно и прямо.
Пересдадим анализы, проверим биопсию. Бывает, что материала мало, объяснял врач.
То есть вы не уверены? голос Анны дрожал.
В медицине нет абсолютных гарантий, ответил врач, но действовать надо оперативно, как при серьёзном диагнозе.
Эти слова ударили сильнее всего. Значит, времени почти нет. У Анны внутри включился авральный режим: всё остальное работа, усталость, ипотека отошло на второй план.
Следующие дни пролетели, сливаясь в однообразие: звонки, очереди, подписи, короткие вечера у родителей, где обсуждали только распорядок. На второй ужин, разливая суп по тарелкам, Анна тихо сказала:
Я возьму отпуск, разберутся без меня.
Не надо, у тебя своя жизнь, упрямо протянул отец.
Сейчас не про гордость, пап, тихо, но твёрдо ответила она.
Мама смотрела, дрожала губа. Она всегда держалась: когда отец с работы вылетел в лихие девяностые, когда Анна разводилась, когда брат попадал в очередную историю. Потом никто не спрашивал, как ей самой.
Я не хочу, чтобы вы мать осеклась.
Что? спокойно уточнила Анна.
Чтобы вы не простили друг друга потом
Анна хотела честно признаться, что прощения у них никто толком не просил, просто жили дальше. Но промолчала.
Этой ночью Анна долго не могла заснуть. Лежала рядом с мужем и вспоминала, как в детстве отец долго бегал рядом, когда она училась кататься на велосипеде, держал за седло и поэтому не страшно было падать. Сейчас она стала для всей семьи этой рукой, держала не велосипед, а старый дом и усталых родителей.
На третий день брат всё же приехал. Зашёл с авоськой фруктов, неуверенно улыбаясь.
Здравствуй, сказал он, и Анна ощутила злость потому что сейчас улыбка казалась неуместной.
Привет, жёстко ответила она.
Они сидели на кухне, мать резала яблоки, отец молчал. Брат рассказывал что-то про работу, заполняя тишину.
Саша, не выдержала Анна. Ты вообще понимаешь, что тут?
Понимаю, оборвал он. Я не тупой.
А почему вчера тебя не было? голос срывался. Почему всегда выбираешь, где тебе удобно?
Брат побледнел.
А думала, сами деньги что ли появятся? Ты всегда всё по плану делаешь, а я
А ты что? опустила голос Анна. Ты взрослый человек, Саша, не мальчишка.
Отец глухо вмешался:
Довольно…
Но Анна не остановилась страх за отца и старая обида смешиваются.
Ты уходил всегда, когда сложно. Когда мама лежала с давлением ты исчез. Когда отец запил тоже. А я оставалась.
Мать резко отставила нож.
Не надо вспоминать, это было
Было, Анна кивнула, только исчезать оно не перестало.
Брат стукнул по столу.
А тебе легко было? Ты всегда хочешь быть главной, чтобы все зависели, а потом ненавидишь их за это!
Анна увидела: попали в самое уязвимое. Она действительно привыкла быть нужной в этом что-то странно сладкое: если нужны, значит, имеешь право.
Я не ненавижу но уже не верила себе.
Отец поднялся, медленно, как будто каждое движение мучение.
Вы не понимаете, сказал он. Думаете, меня делить надо? Я не предмет
Недосказал. Мать прижала его руку.
Не надо
Вдруг Анна увидела отца не как папу, а как просто человека, которому страшно в этом длинном коридоре с чужими диагнозами. Её охватил стыд.
На столе завибрировал телефон лаборатория.
Алло? глухо.
Анна Николаевна? Это лаборантка Произошла ошибка с пробами, могли перепутать анализы, пожалуйста, придите пересдать, всё бесплатно
Анна долго переваривала слова: ошибка, перепутаны не укладывалось в голове.
Что значит перепутаны?
Сбой в штрихкодах. К сожалению, вся партия под вопросом Приходите.
Что случилось? спросил брат.
В комнате так стало тихо, что слышно было холодильник затих.
Говорят, анализы могли перепутать неуверенно ответила Анна.
Мама прижала ладонь к лицу, отец медленно сел обратно.
Значит, всё может быть не не поверил брат.
Анна кивнула. Вместо облегчения наступила странная, вязкая пустота: как будто выключили тревогу, и явилась вся правда за эти дни, ссоры, обвинения всё это не исчезло.
Через сутки сдавали заново в той же лаборатории на окраине Москвы. Никто не шутил, не говорил о погоде. Держали номерки, стояли вместе молча. Отец сдавал кровь ни слова, только закатал рукав.
Обещали результат через два дня. Всё вокруг стало непривычно: не было прежней паники, лишь неловкость и усталость. Мама вдруг заботилась до суеты, отец всё больше молчал, брат звонил коротко: как они? и всё.
Анна ловила себя ждёт, кто скажет «прости». Но никто не говорил. И она не могла не знала, за что раньше просить прощения.
Когда звонок из диспансера сообщил, что пересмотренное заключение доброкачественное, Анна стояла в пробке на Третьем транспортном. Слов врача: ошибка маркировки, мало ткани, под наблюдение через полгода. Она спросила рака нет? и дыхание сорвалось.
На данный момент признаков нет, подтвердил врач. Но контроль обязателен.
Она несколько секунд держалась за руль, потом отпустила себя впервые за эти дни и вдруг заплакала навзрыд. Это были не слёзы радости просто исчезло то напряжение, что держались из последних сил.
Вечером собрались у родителей. Анна принесла пирог из пекарни, руки до сих пор дрожали. Брат цветы для мамы. Отец смотрел на них, будто они возвращённые с войны.
Ну что, попытался улыбнуться брат, теперь можно выдохнуть.
Можно, перебил отец. А обратно вдохнуть кто будет?
Анна смотрела на него не упрёка, только усталость и просьба.
Пап начала, и голос сломался. Я Я испугалась. И опять начала командовать. И на Сашу накинулась. Прости.
Брат покосился в пол.
Я тоже. Работой спрятался. Прости.
Мама села рядом, обняла отца.
А я сдерживала слёзы. Всё притворялась, что справляюсь. А вы только дальше друг от друга стали.
Отец сжал мамину ладонь.
Не нужны мне идеальные дети. Нужны рядом. Главное не делайте из меня повод.
Анна кивнула. След от этих дней останется. Но что-то сдвинулось: впервые они вслух сказали о том, что раньше хоронили внутри.
Давайте так, спокойно предложила Анна. Я не решаю за всех. Помогаю, но вы тоже. Саша, можешь раз в неделю к папе приезжать на обследование?
Брат задумался, кивнул:
Да. В среду у меня выходной.
Я, добавила мама, больше не буду делать вид, что всё в порядке. Если тяжело скажу.
Отец вдруг чуть улыбнулся по-настоящему.
И к врачу будем ходить вместе. Чтобы без догадок.
Анна почувствовала осторожный внутренний свет не веселье, не праздник, а маленькую возможность.
После ужина Анна помогла маме, тарелки звякали в раковине.
Мам, устало проговорила она на кухне. Я не хочу быть главной. Просто боюсь, если отпущу, всё развалится.
Мама посмотрела прямо.
Отпусти по чуть-чуть, дочка. Не сразу. Мы учимся вместе.
Анна кивнула. Она тщательно выключила свет, закрыла входную дверь. На лестничной площадке задержалась и прислушалась к маленьким домашним голосам за стеной.
Спускаясь к машине, поняла отчётливо: «пока не поздно» это не о страшных звонках. Это про слова, поступки, которые держат вместе, если их не откладывать. Это про шанс быть ближе, пока есть возможность. И шанс этот не обещания, а простые среды, визиты, признания, такие трудные для них всех, но живые.
