Кладовка и гаммы
Екатерина полезла в кладовую вовсе не за воспоминаниями, а за банкой солёных огурцов к оливье. На верхней полке, за коробкой с новогодней мишурой и гирляндами, виднелся уголок старого чехла, которого, казалось, давно уже не должно быть в их московской квартире. Ткань потемнела, молния заедала. Екатерина потянула, и из глубины появился длинный и узкий футляр, похожий на вытянувшуюся тень.
Банку она поставила на табурет у двери, чтобы не забыть. Присела прямо на корточки вроде бы так легче не принимать решений. Молния поддалась только с третьего раза. Внутри лежала скрипка. Лак местами потускнел, струны повисли, смычок выглядел как старый веник. Но очертания были узнаваемыми, и от этого в груди что-то щёлкнуло, будто включатель.
В памяти всплыли школьные годы как она в девятом классе мчалась через весь район Чертаново, неловко, стыдясь чехла, боясь показаться смешной. Потом учёба в политехникуме, работа, замужество, заботы… Однажды она просто перестала ходить в музыкальную школу, потому что в новой жизни всё не успевала. Скрипку сначала отдала на хранение родителям, потом, когда переезжала с вещами на новую квартиру в Раменках, взяла с собой. И вот теперь инструмент лежал в кладовой, затерянный среди мешков и коробок. Не обиженный, просто забытый.
Она осторожно подняла скрипку, будто боялась уронить или сломать. Дерево было тёплым от её ладоней, несмотря на прохладу кладовой. Пальцы сразу нашли гриф, но ей стало неловко: рука будто забыла, как держать скрипку, стала чужой.
На кухне вскипала вода в чайнике. Екатерина встала, закрыла кладовку, но футляр назад не спрятала поставила в коридоре, оперев о стену, и пошла выключать плиту. Оливье можно сделать и без огурцов, подумала, чуть смущённо ловя себя на поиске оправдания.
Вечером, когда вся тарелка с черствыми хлебными корочками осталась на столе, она принесла футляр в комнату. Муж, Сергей, сидел перед телевизором, щёлкал каналы, практически не слушая. Он поднял глаза:
Ты чего там откопала?
Скрипку, сказала Екатерина, вдруг удивившись спокойствию в собственном голосе.
Ну что ж, живо ещё? с усмешкой ответил Сергей, домашней, родной иронией.
Не знаю. Сейчас выясню.
Она открыла футляр на диване, застелив его старым кухонным полотенцем, чтобы не поцарапать ткань. Достала скрипку, смычок, крошечную коробочку с канифолью. Канифоль растрескалась, будто апрельский лёд на асфальте. Она провела по краю смычком, волоски едва зацепили поверхность.
Настраивать было унизительно и тяжело: колки еле двигались, струны скрипели, одна сразу лопнула и хлопнула по пальцу. Екатерина выругалась тихо чтобы соседи не услышали. Сергей хмыкнул:
Может, лучше к мастеру? спросил он.
Может, пробормотала Екатерина, смущённая не им, а собой что даже правильно настроить не может.
На телефоне она открыла приложение-тюнер и положила на журнальный столик. Экран мигал буквами, стрелка бегала. Екатерина крутила колки, слушала, как звук то уходит, то становится неприятно высоким. Плечо затекло, пальцы устали как будто чужие.
Когда наконец струны перестали звучать, словно провода вдоль троллейбусной линии, она взяла скрипку под подбородок. Подбородник был холодным, и ей показалось, будто кожа сразу сделалась тоньше. Она попробовала встать, как учили в музыкалке, но спина протестовала. Не удержав смешка, Екатерина улыбнулась себе.
Ты что, концерт открываешь? без отрыва от экрана спросил Сергей.
Для тебя, ответила Катя. Терпи.
Первый звук был таким дребезжащим, что она сама вздрогнула. Ни нота, ни звук, а нестройная жалоба. Смычок дрожал, рука не держала прямую. Екатерина остановилась, попыталась ещё раз. Получилось немного лучше, но всё равно неловко.
Этот неловкий стыд был взрослым; уже не тот, подростковый, когда кажется, будто всё смотрят. Сейчас никто не смотрел, кроме стен, мужа и собственных рук, которые вдруг стали чужими.
Она медленно сыграла открытые струны, потом попробовала гамму ре мажор, начала путаться в пальцах. Вспомнить, где второй или третий почти невозможно. Пальцы стали полнее, подушечки уже не попадали точно. Не было привычной детской боли, а лишь ощущение мягкой кожи.
Ничего, неожиданно сказал муж. Ну никто сразу не играет идеально.
Екатерина кивнула, не понимая кому «ничего»? Себе, мужу, скрипке…
На следующий день она отправилась к мастеровой по скрипкам у метро Университет. Там было не романтично: стеклянная дверь, стойка, гитары и скрипки на стенах, терпкий запах лака и пыли. Мастер молодой парень с серьгой взял инструмент уверенно, словно привычный рабочий инструмент.
Струны точно надо менять, сказал он. Колки смазать, подставку поправить. Смычок тоже лучше перетянуть, но это подороже.
Она напряглась, услышав «подороже». В голове сразу коммуналка, лекарства для мамы, подарок на день рождения внучке. Екатерина чуть не сказала: «Ладно, не надо». Но вместо этого уточнила:
А если пока только струны и подставку?
Можно, будет играть.
Она оставила скрипку, получила квитанцию, положила в кошелёк рядом с купюрами в рублях. На улице почувствовала себя так, будто сдала в починку не вещь, а кусочек себя, которую должны вернуть исправной.
Дома открыла ноутбук, набрала «уроки скрипки для взрослых». Засмеялась сама себе: взрослых, будто это отдельный вид, которому объясняют медленней. Перечитала объявления, закрыла вкладки тревожно от обещаний быстрого результата. Но всё-таки написала сообщение женщине-преподавателю из соседнего двора: «Здравствуйте. Мне 52. Хочу вспомнить, как играть. Это возможно?» Отправив, почти пожалела, как будто выдала свой недостаток. Но сообщение уже было отправлено.
Вечером пришёл сын, Артём. Поцеловал её в щёку, спросил, как дела на работе. Катя поставила чайник, разложила печенье. Он бросил взгляд на футляр в комнате:
Ого, скрипка? У тебя? удивился Артём.
Да. Думаю попробовать снова.
Мама, серьёзно? улыбнулся Артём без иронии, скорее растерянно. Ты ведь ну, много лет назад.
Много, согласилась Катя. Потому и хочу.
Артём внимательно посмотрел на неё, как будто впервые увидел не просто маму, хозяйку домашнего мира, а женщину, которой что-то нужно для себя.
Ну ладно, сказал он. Только не перетрудись. И соседи пусть прощают.
Катя засмеялась соседи переживут, буду играть днём.
Когда сын ушёл, внутри стало спокойнее не из-за разрешения, а потому что она не оправдывалась.
Через пару дней забрала скрипку из мастерской. Струны блестят, подставка стоит ровно. Мастер объяснил, как бережно натягивать, как хранить.
Только возле батареи не оставляйте, напомнил он. В чехле держите.
Катя кивнула, как ученица. Дома поставила футляр на табурет, открыла и долго смотрела, словно боялась снова ошибиться.
В первое занятие выбрала самое простое длинные смычки по открытым струнам. В детстве казалось скучным наказанием, а теперь настоящим спасением. Не музыка, а звук и попытка сделать его ровным.
Через десять минут заныло плечо, затекла шея. Катя остановилась, убрала скрипку, закрыла молнию, почувствовала раздражение на возраст, на тело, на то, что всё даётся тяжелее.
Пошла на кухню, налила воды, глянула в окно. На игровой площадке подростки гоняли на самокатах, громко смеялись. Катя невольно позавидовала не молодости, а их свободе: падать, вставать для них не поздно учиться равновесию.
Она вернулась к скрипке не из необходимости, а чтобы не заканчивать занятие на раздражении.
Вечером пришёл ответ от преподавательницы, Валентины Сергеевны: «Здравствуйте, всё возможно. Приходите, начнём с постановки и простых упражнений. Возраст не помеха, главное терпение». Екатерина перечитала сообщение несколько раз. Слово «терпение» успокоило оно звучало честно.
На первый урок поехала с футляром, как с дорогим грузом. В вагоне метро кто-то смотрел, кто-то улыбался и пусть, пусть видят.
Валентина Сергеевна, невысокая, крепкая женщина с короткой стрижкой, встретила её внимательным взглядом. В комнате стояло пианино, на полке ноты, на стуле маленькая детская скрипка.
Давайте посмотрим, предложила она, попросив взять инструмент.
Катя сразу почувствовала, что держит неправильно плечо вверх, подбородок слишком зажимает, кисть деревянная.
Не страшно, улыбнулась преподавательница. Главное пусть скрипка для вас будет не врагом, а другом.
Катя рассмеялась и немного засмущалась: учиться держать скрипку в пятьдесят два… Но и открылось что-то новое никто не требовал быть «отличницей», только присутствия.
После урока руки дрожали, как после зарядки. Валентина Сергеевна дала список: каждый день десять минут открытых струн, потом гамма, не более. «Лучше регулярно и понемногу», наставляла она.
Ну как? поинтересовался вечером Сергей.
Незнакомо и трудно, ответила Катя, но по-своему хорошо.
Довольна?
Она задумалась. Довольна не совсем то слово. Тревожно, смешно, стыдно, но почему-то светло.
Да, сказала Катя. Словно снова есть что-то для себя, не работа и кухня.
Через неделю решилась сыграть маленький кусочек знакомой с детства мелодии. Нашла ноты в интернете, распечатала на работе, спрятала в папку с документацией. Дома устроила пюпитр книга на коробке. Звук был неровным, смычок задевал соседнюю струну, пальцы ошибались. Она останавливалась, начинала заново. В какой-то момент Сергей заглянул:
Красиво, осторожно сказал он, будто боясь спугнуть.
Не врёшь ли? усмехнулась Катя.
Нет, узнаваемо.
Узнаваемо это почти комплимент.
В выходные заглянула внучка, Варя, ей шесть. Увидела футляр, сразу:
Бабушка, это что?
Скрипка.
А ты умеешь на ней?
Катя хотела сказать: «Когда-то». Но для Варвары есть только «сейчас».
Учусь, сказала Катя.
Внучка уселась на диван, сложила руки, как на утреннике:
Сыграй!
Катя почувствовала, что ей страшно: перед ребёнком играть сложнее дети слушают честно.
Хорошо, сказала она и взяла скрипку.
Сыграла ту самую мелодию. На третьем такте рука дрогнула, вышло резко. Варя не поморщилась, только наклонила голову:
Почему так пищит?
Потому что бабушка ещё рука не привыкла, Катя рассмеялась.
Внучка тоже засмеялась:
Давай ещё!
И Катя сыграла ещё, лучше не стало, но она не остановилась, не смутилась, просто доиграла.
Вечером, когда все занялись своими делами, Катя осталась одна. На столе ноты, рядом карандаш для отметок трудных мест. Скрипка стояла в футляре, футляр у стены как напоминание, что это часть её жизни.
Она поставила таймер на десять минут не для заставления себя, а чтобы не перегореть. Открыла футляр, достала скрипку, проверила канифоль, натянула смычок. Приложила к подбородку, выдохнула.
Звук был мягче, чем утром. Потом снова сорвался. Она не ругалась, не обижалась, просто поправила руку, продолжила длинный смычок слушать, как нота держится и дрожит.
Когда таймер прозвенел, Катя не сразу опустила руки. Доиграла до конца смычка, аккуратно убрала скрипку, закрыла молнию, поставила футляр обратно к стене.
Она знала: завтра всё будет снова немного стыда, немного усталости, несколько чистых секунд счастья, ради которых стоит открыть скрипку. Молодость не время, а привычка пробовать заново, несмотря на неуверенность и страх. И этого теперь ей было достаточно, чтобы двигаться дальше.
