Как будто в тумане, среди перепутанных дорог сна, стоит наш дом на окраине Санкт-Петербурга, а по двору, словно по снежным струнам, скользит память. Словно кто-то жуёт ожидание так мы ждали, что сын заглянет к нам. Но после того как Артём женился на Алёне, он словно исчез в чужом мире, и теперь всё его время в квартире тёщи, где всё разваливается и по вечерам велосипед превращается в шкаф.
Иногда мне кажется, что я вижу там бесконечные коридоры, где помощники не водятся с рождения. Тёща, Зинаида Григорьевна, постоянно вызывает Артёма то закрутить кран, то починить розетку, то подвесить на место падающую полку. Как будто её дом это музей неисправностей, а хозяйка хранительница неисцелённого уюта. Думаю иногда: как же она выжила до тех пор, пока Алёна не вышла замуж за Артёма? Или, быть может, все эти беды начались только после?
Артьём живёт со своей женой уже второй год отдельно. Мы когда-то подарили ему квартиру чтобы ближе было к университету и новый путь начинал без помех. Всегда поддерживали сына, вкладывали заботу, надеялись на благодарность, а теперь пересчитываем дни с тех пор, как его голос последний раз звучал на кухне, где пахнет чаем с мелиссой.
Алёну я поначалу не принимала близко к сердцу вроде русская девочка, но такое впечатление, что инфантильность у неё в крови, словно она играла в дочки-матери, не зная, что стала женою. А мама её прямо копия: взрослая женщина, а взгляд будто у школьницы на линейке, на шестом разводе, но печальна не по-детски, а по своему, по-зиндински.
Мы с Зинаидой Григорьевной совпали по возрасту, но беседа между нами текла как речка в паводок: только поздороваемся уже уносят нас разные жизненные потоки. Она героиня собственного сновидения, где всё выдумано заново, а мне оставалось только поздравлять её с праздниками, да кивать, когда того требует протокол родных столов.
Первый тревожный колокольчик прозвенел ещё до свадьбы: Артёма чуть ли не ежедневно таскали ремонтировать у тёщи поломки. Сперва простила подумала, ну нет мужской руки, должно же кто-то помочь. Но со временем желания чинить там только росли, как грибы после дождя. А у нас на праздники уже собирались только мы с мужем да моя свекровь и такое ощущение, что светофор любви для сына зажёгся где-то на другом конце города, и мы стоим в вечном ожидании зелёного.
Настоящая беда случилась, когда мы просили Артёма помочь перетащить холодильник, который только что купили большой, новый, белый, как северное солнце. Он согласился, но потом позвонил и сказал, что у Зинаиды Григорьевны протекает стиральная машина, и ему с Алёной нужно срочно туда. Я слышала сквозь трубку голос невестки: «Ты чего, родители твои не могут грузчиков вызвать, что ли?» В итоге Артём всё-таки пришёл, принялся таскать наш холодильник, но был злой, как барсук зимой.
Пап, ну почему не вызвать грузчиков? Зачем я это делаю один? спросил он угрюмо.
А у меня в голове звучало другое: почему твоя тёща не нанимает профессионала? Может, в её мире таких не существует? Артём устало ответил, что мастера только деньги берут, а делают всё плохо. Тогда мой муж не сдержался с тенью иронии сказал, что у Зинаиды Григорьевны нет таланта к технике, зато пасти овец это её! Артём обиделся, хлопнул дверью и ушёл.
И вот после той ссоры Артём не разговаривал с отцом две недели. Я чувствовала себя как между молотом и наковальней, рассечённая пополам: муж прав, но можно было сказать помягче? А теперь сын держит гордую паузу, отец ждёт, когда Артём первый вернётся. А я нервно вливаю чай, смотрю в окно, где незнакомый кот шагает по забытой детской лопате.
Никто не уступает: отец ждёт извинения, Артём тоже, пока папа не попросит прощения первым. И кажется мне в этом сне-мире, что только Зинаиде Григорьевне живётся привольно. У неё всё чинит наш сын, её дом центр притяжения, а мы с мужем остаёмся на обочине, где воет северный ветер и скрипит подъёмник неразделённой любви.
