Пока не наступила зима
Варя держала в одной руке авоську с пузырьками, в другой пухлый конверт с анализами, и среди этого хаоса старалась не выронить ключи, запирая дверь в мамино старое «хрущёвское» гнёздышко за Боровицкой. Мама стояла в прихожей, в шерстяных тапочках, хрупкая, упрямая, будто изо льда, и не хотела садиться на расшатанную табуретку ноги подрагивали, но взгляд только становился острее.
Я сама, сказала мама тихо и потянулась к авоське.
Варя аккуратно подвинула её плечом, твёрдо, как отодвигают ребёнка от кипящего самовара.
Сядь. Договорились не спорим.
Этот голос в себе она чувствовала, когда всё начинало плыть и разваливаться, а вокруг требовалось хотя бы видимость порядка: где хранятся паспорт и СНИЛС, когда принимать таблетки, кому звонить, если опять жар или давка в груди. Мама терпела этот голос, хотя злилась. Сегодня тишина висела особенно тяжело.
В комнате отец сидел у окна, в фланелевой рубашке, с пультом от телевизора, хотя голубой экран был чёрным. Он смотрел не наружу, а вглубь стекла, как будто там шёл заброшенный, никому не нужный канал их жизни.
Пап, Варя подошла ближе. Я привезла лекарства из аптеки. И вот направление на КТ. Поедем завтра, утром.
Отец кивнул чётко, почти официально. Как росчерк подписи в конце журнала учёта.
Не надо меня возить, тихо отбросил он. Я сам доберусь.
Сам не поедешь, мама мигом перехватила инициативу, но почти испугалась собственной важности и вновь осела в голосе. Я с тобой.
Варя прикусила язык. Хотелось сказать, что мама не выдержит очередей в поликлинике, что потом опять «скорая», опять давление, но всё равно ничего не признает. Внутри зудело старое раздражение: почему опять всё на ней? Почему все просто не согласятся и не сделают, как надо?
Варя разложила на столе бумаги, перепроверила даты, пришпилила скрепкой результат анализа крови за прошлую субботу, и вдруг почувствовала знакомую утомлённость роли «ответственной». Ей самой почти пятьдесят, у неё муж, сын-школьник, работа в офисе на Преображенке, кредит за «Ладу», а всё равно как только у родителей что-то она снова главная, будто так и должно.
Телефон жалобно завибрировал в кармане неизвестный городской номер, похоже, из регистратуры районной поликлиники. Варя поспешно вышла на кухню, прикрыла дверь, чтобы не слышали.
Варвара Ильинична? голос был молодой, вежливо-бумажный. Это онколог из городского диспансера. По вашим анализам…
Слово «биопсия» раскрашивалось в голове неоново-чужим, как будто произносилось про других.
есть подозрение на злокачественный процесс. Нужно как можно скорее пройти дообследование, извините время на вес золота.
Варя вцепилась в край стола, чтобы не упасть. Мелькнули картинки, как в бреду затхлые больничные коридоры, капельницы, чужие лица, мамина затылок под платком. В соседней комнате отец кашлянул, и этот звук вдруг стал безжалостным доказательством.
Подозрение повторила она. Значит, ещё не диагноз?
Высокая вероятность, ответил врач. Не тяните. Завтра принесите документы, приму вне очереди.
Варя поблагодарила и несколько секунд стояла, уставившись на холодную плиту казалось, что именно оттуда должно было прийти наставление, что делать, когда в обычности внезапно зияет дыра.
Вернувшись, увидела мамин настороженный взгляд.
Что? спросила мама, будто уже знала ответ.
Варя медленно, чужим голосом сказала:
Подозрение на онкологию. Нужно срочно.
Мама молча села, а у отца руки на пульте побелели лицо даже не дрогнуло.
Ну вот, глухо сказал он. Дожили.
Варя попыталась возразить, но ком в горле не дал. Её вдруг осенило как много в семье держалось на молчании, как будто страх одноразовый до первой произнесённой вслух беды. Теперь стена трещала.
Вечером, дома за Пролетарским проспектом, Варя не могла лечь. Муж по-хозяйски уже дремал, сын залипал в телефоне, а она сидела на кухне за списками: какие документы, какие анализы перездавать, кому ещё не позвонила. Позвонила брату.
Сань, ровно выговорила она. У папы подозрение. Поедем завтра в диспансер.
Подозрение чего? переспросил брат, будто именовал вместо болезни адрес улицы.
Онкология.
За трубкой зависла длинная, гулкая пауза.
Завтра не могу, наконец выдохнул он. У меня смена.
Варя закрыла глаза. Она понимала у Сани правда работа, он обычный железнодорожник на станции, и не начальник. Но внутри поднималась старая пена: он всегда «не может», а она всегда «сможет».
Саша, Варя впервые дрогнула голосом, это не про смену. Это про папу.
Я вечером заеду, он быстро перекусил фразу. Сам видишь…
Я знаю, перебила Варя. Я знаю, что ты умеешь исчезнуть, когда страшно.
Слова выплеснулись и тут же пожалели сами себя. Брат молчал, потом выдохнул резко.
Не начинай, сказал он. Ты всегда всем заправляешь, а потом жалуешься.
Варя уронила трубку и почувствовала, как за ребрами стынет пустота. Она слушала, как в морозильнике щёлкает мотор, и понимала, что сейчас не время делить боль на порции, но боль всё равно выходит наружу, когда страшно.
Утром они поехали втроём: Варя за рулём старенькой «Лады», мама рядом, отец сзади, держит на коленях папку с результатами, будто коробку с последней солью.
В регистратуре Варя привычно диктовала свои данные, показывала паспорт, полис ОМС, направление. Мама нервничала по фамилиям и отчлениям. Отец смотрел в коридор на лысые затылки и платки, и его взгляд был не сочувственный а будто взгляд узнавшего, кого уже встречал здесь во сне.
Варвара Ильинична, проходите, вынырнула медсестра в халате.
Врач быстро листал бумаги, не глядя на глаза. Варя искала по лицу хоть что-то плохо ли, не так ли ужасно? Слова врачей звенели, как острые гвозди: «агрессивность», «стадирование», «надо перепроверить». Отец выпрямился будто на партсобрании.
Анализы повторим, сказал врач. Бывает, что материала мало, возьмём повторно.
То есть ещё неизвестно? спросила Варя.
В медицине стопроцентной уверенности не бывает, пока не будет железобетона, ответил врач. Но реагировать надо, как будто времени нет.
Эта фраза резанула сильнее, чем «подозрение». Варя чувствовала, как всё остальное работа, планы, усталость отходит за кулисы.
Дальше дни крошились на отрезки: утром звонки и очереди, днём бумажки и подписи, вечером кухня в родительской, втроём, когда говорят про логистику, изображая контроль.
Возьму отпуск, сказала Варя на второй вечер, наливая борщ. Пусть обойдутся на работе.
Не надо. У тебя своя жизнь, отец снова пытался возродить старый порядок.
Пап, поставила перед ним тарелку Варя, сейчас не до гордости.
Мама смотрела на них и уронила, будто между строк: нижняя губа дрожала. Она всегда держалась когда батя остался без работы в девяностые, когда Варя разводилась, брата забирали менты. Никто не спрашивал, устала ли она.
Я не хочу, чтобы вы… мама начала и замёрзла на полуслове.
Чтобы мы что? подняла глаза Варя.
Чтобы вы потом… мама судорожно стискала ложку. Не простили потом друг другу…
Хотелось сказать мы и так не простили, просто не называли, но опять промолчала.
Ночью Варя не спала, слушала дыхание мужа и вспоминала, как когда-то батя учил её кататься на велосипеде: держал сиденье, пока не поехала сама. Тогда она не боялась, потому что знала он за спиной. Сейчас она держала весь дом.
На третий день брат всё же явился, с сеткой мандаринов, виновато улыбаясь.
Привет, не к месту сказал он.
Привет, Варя ответила жёстко.
Сидели на кухне мама резала яблоки, отец молчал. Брат оживлял воздух рассказом о работе, будто уговаривал время побыстрее кончиться.
Саша, не выдержала Варя, ты понимаешь, что происходит?
Да, резко обрубил брат. Я не дурак.
Почему вчера не приехал? Почему всегда выбираешь, где удобнее?
Брат побледнел.
Потому что кто-то должен работать, выпалил он. Деньги не с неба! У тебя всё по правилам, у меня…
У тебя что? Варя наклонилась. Ты взрослый мужик, не мальчишка.
Хватит, вдруг вмешался отец, но Варя уже не слышала. В ней кричал страх за отца и многолетняя обида.
Ты всегда уходил, как только становилось невыносимо. Помнишь, мама с давлением, папа…
Прекрати, нож глухо стукнул о доску мама подала голос. Было и прошло.
Прошло, зло повторила Варя. А застряло!
Брат стукнул рукой по столу:
А тебе что, легко? Ты сама власть, все вокруг должны зависеть от тебя, а потом ты ими недовольна!
Варя смолчала, чувствуя, что это правда. Её сила быть нужной как старый грех.
Я не ненавижу, сказала она неуверенно самой себе.
Отец тихо встал. Медленно, будто каждое движение вопрос о смысле.
Думаете, я не вижу? Не понимаю, что делите меня на части? Как будто я уже…
Он не договорил. Мама молча взяла его за руку.
Не надо, шепнула она.
Варя вдруг увидела в отце просто человека: сидящего в коридорах, слушающего чужие беды, пытающегося не показать своё бессилие.
В этот момент сотовый снова завибрировал номер лаборатории.
Алло?
Варвара Ильинична? усталый голос, не врачебный. Это из лаборатории. У нас сбой с пробами, перепутаны штрихкоды. Просим прийти сдать повторно, анализы бесплатные, пересмотрим биопсию.
Варя не сразу поняла смысл: ошибка, перепутано… слова плавали.
Что значит перепутано?
Вероятно, ваш результат не ваш. Всё бесплатно пересдаём.
Она положила трубку, уставилась в темноту экрана, словно там появится объяснение.
Что? спросил брат.
Они… Варя глотнула воздух, возможно, перепутали анализы.
Мама прикрыла рот рукой. Отец осел на табурет, будто с него сняли силу.
То есть… брат выдохнул, может не…
Варя кивнула. Пустота внутри не наполнялась даже облегчением только отчётливо, беспомощно хрустело напряжение этих дней.
Утром они снова как во сне ехали к лаборатории. Варя за рулём, брат на автобусе встретились у входа, все молчаливые, как будто боятся расплескать надежду. Все держались за талончики, как за счастливый билет.
Отец сдавал кровь, не глядя. Варя смотрела, как игла входит в вену, как густая кровь наполняет пробирку, и думала, что ошибка в одной цифре на пробирке может опрокинуть дни и недели.
Два дня ждали результатов. В эти сутки неловкость тонко шуршала между стен. Мама нарочно суетилась подавала чай, предлагала варенье будто ничего не было. Отец погрузился в молчание. Брат коротко звонил: «Как они?» коротко отвечала.
Варя ловила себя на ожидании, что кто-то скажет вслух: «Прости». Но никто не говорил и она не говорила в ответ потому что неясно, за что первой крыть.
В пятницу из диспансера сообщили пересмотренный материал бёрен, раковых клеток не обнаружено, был сбой маркировки, ткани мало, нужно пересдавать через полгода.
То есть… это не рак? спросила Варя, чувствуя, как голос дрожит.
На данный момент нет, спокойно сказал врач. Но наблюдаться обязательно.
Варя выключила звук и несколько секунд держала руль, спустя рукава. Вокруг шумели машины на Третьем транспортном, кто-то кричал, а слёзы катились сами собой. Не от счастья, а от того, что напряжение отпустило вместе с чем-то более глубоким.
Вечером они собрались у родителей. Варя притащила вязанку пирожков из булочной на соседнем углу, потому что печь самой не было сил. Брат пришёл с букетом из «Пятёрочки». Отец сидел в кресле, смотрел зорко:
Можно наконец выдохнуть, пробормотал брат, силясь на улыбку.
Выдохнуть можно, отец щурился. А как обратно вдохнуть?
Варя хотела извиниться, но почувствовала если сейчас начнёт объяснять, всё вернётся привычно: «я хотела как лучше». Нужно было иначе.
Я боялась и потому стала командовать, призналась Варя. На Сашу срывалась. Прости.
Брат опустил глаза:
Я тоже испугался, спрятался в работу. Прости.
Мама всхлипнула, но не расплакалась села рядом с отцом, взяла за руку:
А я делала вид, что всё хорошо, чтобы вы не ругались. А от этого только дальше друг от друга…
Отец мягко сжал её ладонь:
Мне не нужны идеальные. Я хочу, чтобы вы были рядом. И чтобы я не становился поводом.
Варя кивнула, проследив, как след боли останется навсегда. Но вместе с этим родился неловкий, осторожный шанс.
Давайте так, спокойно сказала Варя. Я не буду решать за всех. Мне нужна помощь. Саня, раз в неделю сможешь приезжать к папе на обследования без отговорок?
Брат после паузы кивнул.
В среду у меня выходной, я буду приезжать.
А я, мама тихо, перестану делать вид, что со всем справляюсь. Если плохо скажу.
Отец улыбнулся впервые:
На проверки пойдём вместе чтобы не было догадок и игры в молчание.
Варя ощутила внутри слабое тепло. Не праздник, а возможность.
Убирая со стола, она задержалась на кухне.
Мам, тихо сказала, я не хочу быть главной. Просто боюсь без меня всё распадётся.
Мама внимательно посмотрела:
А ты попробуй отпустить понемногу. Мы тоже учимся.
Варя кивнула. Накинула пальто, затушила свет, проверила замок. На лестнице задержалась, прислушиваясь к голосам за дверью. Там не было ни ссор, ни уверенностей. Только тихие слова, как свежий снег за окном.
Она пошла к машине сквозь декабрьский воздух и поняла: «пока не наступит зима» не про страх, а про то, что шанс быть близкими появляется именно тогда, когда перестаёшь всё держать. И этот шанс не слова, а поступки, новые среды, легкие признания. Даже если говорят их шёпотом они держат крепче, чем ледяной контроль.
