Без наставлений
Мне сообщение от деда пришло в мессенджер фотографией листка в клетку. Всё синим чернилом, аккуратный почерк, в конце подпись: «Твой дед Коля». Сверху короткое сообщение от мамы: «Он теперь так. Если не хочешь не отвечай».
Я листаю фотографию, приближаю, чтобы разобрать почерк.
«Привет, Сашка.
Пишу тебе с кухни. У меня тут новый друг глюкометр. С утра ругается, если хлеба много съем. Врач советовал больше гулять, а куда мне гулять, если все мои уже на кладбище, а ты в своём Питере. Вот я и решил гулять по памяти.
Вспомнил сегодня, например, как в 79-м мы с пацанами разгружали вагоны на станции. Деньги платили пустяковые, зато можно было потихоньку стащить пару ящиков яблок. Ящики были деревянные, с железными скобами по бокам. Яблоки кислые и зелёные, но всё равно был праздник. Мы их ели прямо там, на насыпи, сидя на мешках с цементом. Руки серые, ногти в цементе, зубы скрипят от песка. А всё равно вкусно.
К чему это? Да ни к чему. Просто вспомнилось. Учить тебя жизни я не буду, не волнуйся. У тебя своё занятие, у меня свои анализы.
Если захочешь напиши, как у вас там сейчас погода и как дела с сессией.
Твой дед Коля».
Я усмехнулся. Дед с глюкометром и анализами. В мессенджере снизу отмечено: отправлено час назад. Я маме звонил, не взяла значит, всё правда, так теперь и будет.
Прокручиваю чат. Последнее сообщение от деда годичной давности: короткие аудиопоздравления и разок «как там учёба». Я отозвался смайлом и пропал.
Теперь смотрю на фотографию дедушкиного письма, потом открываю окно для ответа.
«Дед, привет. Погода плюс три и слякоть. Сессия на носу. Яблоки теперь 120 рублей за кило. С яблоками у нас теперь беда.
Саша.»
Стираю «Саша», просто пишу «Внук Саша» и отправляю.
Через пару дней мама кидает новое фото.
«Сашка, доброго дня.
Письмо твоё получил, читал раза три. Решил ответить подробно. Погода у нас примерно как у тебя, только без питерских луж. Утром снег, к обеду лужи, к вечеру корка льда. Уже пару раз чуть не навернулся, но пока обошлось.
Если уж про яблоки, расскажу про свою первую настоящую работу. Двадцать лет мне было, устроился в цех. Делали детали для лифтов. Всё грохотало, стучало, пыль летала. Рабочие штаны у меня были серые, отстирать их толком было невозможно. Пальцы всегда в заусенцах, ногти в машинном масле. Но гордился, что у меня пропуск, и захожу на проходную, как взрослый.
А самое кайфовое было не зарплата, а обеды: в столовой борщ в тяжёлых мисках, если успеешь добавку хлеба. Садились с пацанами за один стол и молчали не потому что не о чем болтать, а потому что сил не было. Ложка в руке тяжелее гаечного ключа.
Ты, наверное, сидишь сейчас за компом и думаешь, что это всё древность. А я думаю: был ли я счастлив тогда, или просто некогда было задумываться.
Ты-то чем занимаешься, кроме этой своей сессии? Работаешь хоть? Или у вас теперь все только стартапы придумывают?
Дед Коля».
Я это письмо читал в очереди за шавермой. Вокруг ругаются, спорят, с кассы реклама долбит. Заметил, что перечитываю про борщ и тяжёлые тарелки.
Пишу ответ, опершись о стойку.
«Дед, привет.
Я подрабатываю курьером еду развожу, иногда бумаги. Пропусков никаких, вместо них приложение, которое вечно лагает. Иногда обедаю на работе не ворую, а просто домой не успеваю. Кормят дёшево, но ем в подъезде или прямо в машине у знакомого. Тоже молча.
Счастлив ли не знаю, не успеваю размышлять.
А борщ в заводской столовой звучит аппетитно.
Внук Саша.»
Про стартапы хотел написать, но решил не надо. Пусть сам додумает.
Следующее письмо было совсем короткое.
«Сашка, привет.
Курьер это серьёзно, я сразу тебя совсем другим увидел: не мальчишкой за компом, а человеком в кроссовках, который всё время спешит.
Раз уж сам начал рассказывать про работу, расскажу, как я на стройке шабашил между сменами. Денег не хватало люто. Кирпичи таскали на пятый этаж по шатким лестницам. Пыль в носу, в ушах и в глазах. Обувь снимал из ботинок песок высыпался. Бабушка ругалась, что я ей весь пол запачкал.
Но больше усталости я запомнил другое дядька там был, Семёныч. Приходил первым, садился на перевёрнутое ведро и чистил картошку, складывал в почерневшую кастрюлю, которую тягал из дома. В обед ставил её на плитку по этажу разносился запах варёной картошки. Мы ели её руками, щедро солью посыпали. И ничего вкуснее тогда для меня не было.
Вот сижу сейчас на кухне, смотрю на пакет магазинной картошки и думаю не та уже. Может, не картошка изменилась, а возраст.
А ты что ешь, когда устал правда? Не доставку, а по-настоящему.
Дед Коля».
Я сразу не ответил. Думал, что вообще сказать про «по-настоящему». Вспомнил, как прошлой зимой после двенадцати часов на работе заскочил в круглосуточный магазин, купил пельмени, сварил их в общей кастрюле на общажной кухне, где до того были варёные сосиски. Пельмени развалились, вода стала мутная, но я съел всё, стоя у окна, потому что стола не было.
Через пару дней всё же написал:
«Дед, привет.
Когда устаю чаще всего жарю яичницу, две-три штуки, иногда с колбасой. Сковородка у нас страшная, но жарит. В общаге нет Семёныча, зато есть сосед вечно с подгоранием и матом.
Ты часто про еду пишешь. Ты тогда был голодный или сейчас?
Внук Саша.»
Отправил, потом пожалел последнюю фразу. Показалась резкой, да поздно уже удалять.
Ответ пришёл на удивление быстро.
«Сашка.
Вопрос про голод хороший. Молодым всё время есть хотел, да и не только супы и картошку. Хочется мотоцикл, новые ботинки, свою комнату, чтобы не слушать, как отец кашляет по ночам. Хотелось, чтобы уважали. Чтобы войти в магазин и не пересчитывать рубли в кармане. Чтобы девчонки замечали.
Сейчас ем нормально врач даже ругается, говорит, перебор. Про еду, наверное, пишу потому, что это потрогать можно, вспомнить. Проще объяснить вкус супа, чем чувство стыда.
Раз уж спросил, расскажу тебе одну историю. Только выводов не будет.
Мне 23 было. Уже встречался с твоей будущей бабушкой, но там всё висело на нитке. В цеху объявили набирают людей на Север, зарплаты хорошие, за пару лет можно на машину накопить. Я загорелся, уже рисовал себе, как вернусь, куплю «Жигули» и прокачу её по городу.
Но условие бабушка твоя ехать отказалась. Мать больная, работа тут, подруги. Говорит, не выдержит там, в темноте и холоде. А я ей бросил, что она меня вниз тянет. Сказал если любит, должна поддержать. Сказал и грубее, только писать не буду.
Поехал один. Через полгода переписка сошла на нет. Вернулся через два года, деньги были, машина стояла под окном. А она уже замуж вышла. Я потом всем рассказывал: предала! А если честно я тогда выбрал деньги и железо, а не человека. И долго делал вид, будто это единственный путь.
Такой аппетит.
Чувствовал ли что? Тогда важность и свою правоту. А потом много лет как будто не чувствую ничего.
Не захочешь не отвечай. Я понимаю, сейчас не до дедовских историй.
Дед Коля».
Я письмо несколько раз перечитал. Слово «стыд» как заноза застряло. Словно ищу между строк оправдание, но дед не даёт ни одного.
Открыл новое сообщение, начал «Ты жалеешь», стер. Написал «А если бы ты остался», тоже стер. В результате отправил совсем иное.
«Дед, привет.
Спасибо, что написал. Я честно не знаю, что тут сказать. У нас в семье про бабушку всегда говорят так, будто она сразу бабушка. Без вариантов.
Я тебя не осуждаю. Я сам недавно выбрал работу вместо человека. Была у меня девушка. Я тогда устроился курьером, и меня стали чаще ставить. Всё время пропадал на подработке. Она ругалась, что меня нет, что я всё время в телефоне, раздражённый. Я отвечал надо потерпеть, потом будет легче.
Она устала ждать. Я сказал, что это её выбор. Сказал резче, чем хотелось.
Теперь, когда возвращаюсь домой поздно и грею яичницу, думаю: выбрал деньги, а не человека. И тоже делаю вид, что был прав.
Наверное, это семейное.
Саша.»
Ответ от деда теперь был на линейке, не клетке. Мама голосовым пояснила закончилась тетрадь.
«Сашка.
Ты про «семейное» хорошо сказал. У нас любят всё на родню сваливать пьёт потому что дед, кричит потому что бабка была злая. Только каждый раз всё сам выбираешь, просто иногда признаться себе страшно, вот и прячемся за наследственность.
Когда вернулся с Севера, думал, что вот-вот заживу. Машина, комната, лишние рубли. А к вечеру садился на кровать и не знал, чем заняться. Друзья разъехались, в цеху новый мастер, дома только тишина и старый радиоприёмник.
Однажды поехал к дому, где жила та, что не стала тебе бабушкой. Стоял через дорогу, смотрел на окна: в одном свет, в другом темно. Подмёрз. Потом увидел, как она с коляской выходит, рядом мужик идёт и держит её за локоть. Они смеются, что-то обсуждают. Я, взрослый дядя, прячусь за дерево. Иду за ними глазами, пока не скрылись за углом.
Вот тогда впервые понял не было предательства. Я выбрал свой путь, она свой. Признаться в этом себе потом только лет через десять смог.
Ты пишешь, что выбрал работу вместо девушки. Может, ты выбрал не работу, а себя? Может, тебе сейчас нужнее залатать дыру в кармане, чем на свидание ходить. Это ни плохо, ни хорошо просто так.
Самое обидное редко говорим: «мне сейчас важнее вот это, чем ты». Всё крутим слова, а потом все сердиты.
Не для того пишу, чтобы ты побежал всё возвращать. Сам не знаю, надо ли. Просто, может быть, когда-нибудь будешь стоять под чужим окном и поймёшь: можно было честнее сказать.
Твой старый дед Коля».
Я сижу на подоконнике в общаге, телефон жжёт ладони. За окном по лужам плывут машины, кто-то курит на крыльце. В соседней комнате музыка бьёт в стенку басами.
Долго не могу придумать, что ответить. Вспоминаю, как сам стоял под окнами бывшей девушки, когда она уже не брала трубку. Глядел на занавески, на свет, думал: сейчас она увидит. Но не вышла.
Пишу:
«Дед, привет.
Я тоже стоял под окном. Прятался, когда увидел, как она выходит с каким-то парнем. У него рюкзак, у неё пакет с продуктами. Они смеялись. Я тогда подумал, что меня вычеркнули. А сейчас понимаю кажется, я сам вышел.
Ты понял это через десять лет. Может, я быстрее сумею.
Возвращать не пойду. Просто перестану делать вид, что мне всё равно.
Внук Саша.»
Следующее письмо было совсем про другое.
«Сашка.
Ты как-то спрашивал про деньги, я тогда не ответил не знал, с чего начать. Попробую сейчас.
В нашей семье про деньги всегда говорили либо когда совсем туго, либо когда вдруг хорошо. Отец твой, когда был маленький, спросил как-то, сколько я получаю. Взял я тогда подработку, денег было чуть больше стандартного. Я гордо назвал сумму, а он удивился: «Ого, ты что, миллионер?» Я посмеялся, сказал ерунда.
Прошло немного, меня сократили. Заработок сразу вдвое упал. Сын опять спрашивает: «А теперь сколько?» Сказал ему. Он: «А почему мало? Ты плохо работаешь?» Я накричал мол, не вникает, неблагодарный. Он просто пытался понять арифметику жизни.
Потом я много лет вспоминал этим разговором научил его не спрашивать про деньги. Он вырос, ни разу больше не спросил. Просто стал сам таскать коробки, что-то ремонтировать. А я всё думал, что должен был сам догадаться, что мне трудно.
С тобой не хочу повторять ошибку. Скажу прямо: пенсия небольшая, но на еду и лекарства хватает. На машину, понятно, уже не соберу, да и не нужно. Сейчас коплю только на новые зубы, старые уже никуда не годятся.
А ты как? Справляешься? Я не про помощь, носки покупать не собираюсь, просто хочу знать: не голодаешь, не спишь ли на полу?
Если стесняешься отвечать просто напиши «нормально». Я пойму.
Дед Коля».
Читаю внутри холодное и жгучее сразу. Вспомнил, как сам у отца спрашивал, сколько тот зарабатывает, а тот отмахивался или отшучивался. Вырос потом с чувством, что деньги табу, спрашивать неловко.
Долго сижу, потом набираю ответ.
«Дед, привет.
Я не голодаю, не на полу. Есть кровать, даже с матрасом не новом, но нормальном. Общежитие сам оплачиваю с отцом так договорились. Иногда задерживаю сроки, но пока не выселили.
На еду хватает, если особо не тратить. Если совсем худо беру лишнюю смену, потом хожу как зомби, но это мой выбор.
Странно, что ты спрашиваешь, а мне неловко спросить тебя в ответ. Типа: «дед, тебе хватает?» Но ты же сам уже написал.
Было бы проще, если бы ты написал просто «всё ок», как взрослые обычно отвечают. Но понимаю, что просто сам не привык к тому, что взрослые рассказывают.
Спасибо, что рассказал про деньги.
Саша.»
Телефон покрутил в руках, потом отдельным сообщением добиваю:
«Если вдруг тебе захочется что-то купить, а пенсии не хватит ты скажи. Не обещаю, что сразу смогу, но хотя бы буду знать».
И отсылаю, пока не передумал.
Ответ деда теперь был самым неровным: буквы пляшут, строчки сбиваются.
«Сашка.
Прочёл твоё сообщение про «если не хватит». Сначала хотел отмахнуться: мне ничего не надо, я старый только хлеб да таблетки. Даже пошутить тянет если вдруг приспичит, попрошу у тебя новый мотоцикл.
А потом поймал себя: всю жизнь строил из себя крепкого мужика, а остался стариком, который боится попросить даже ерунду у внука.
Так что скажу: если когда-то сильно понадобится что-то, чего себе не могу позволить, постараюсь не прикидываться, что это пустяк. Пока есть чай, хлеб, таблетки и твои письма хватает. Это не пафос это я по списку перечисляю.
Я раньше думал: мы совсем из разных миров. Ты со своими приложениями, я с приёмником. А теперь смотрю похоже, у нас много общего. Оба не любим просить, оба делаем вид, что плевать, когда на самом деле не плевать.
Раз честно уже, расскажу кое-что, о чём в семье не говорят. Не знаю, как отреагируешь.
Когда родился твой отец, я был не готов. Только устроился на новую работу, дали комнату в общаге казалось, теперь заживём. А тут ребёнок крик, пелёнки, бессонные ночи. С ночной прихожу он орёт, я злюсь. Однажды так швырнул бутылочку, что она вдребезги молоко по полу. Бабушка плачет, сын орёт, я стою, думаю: уйти бы и не возвращаться.
Не ушёл в тот раз. Всю жизнь потом делал вид, что это ерунда, нервный срыв. А на самом деле был на волоске.
Зачем тебе эта правда? Пусть знаешь: твой дед не герой и не пример. Просто человек, который иногда хотел всё бросить.
Если тебе неприятно можешь не отвечать.
Дед Коля».
Я читаю, внутри то холодно, то жарко. Дед не уютный плед и мандарины под Новый год, а усталый мужик в общаге, младенец, молоко на полу.
Я вдруг вспоминаю: прошлым летом вожу детей в лагере, закричал на мальчишку, который всё время ныл. Схватил за плечо грубо, он испугался, разревелся. Всю ночь потом не спал думал: вот буду ужасным отцом.
Долго гляжу на пустой экран. Пальцы пишут: «Ты не чудовище». Стираю. «Я тебя всё равно люблю». Стыдно, стираю.
В итоге отправляю:
«Дед, привет.
Не перестану писать. Не знаю, как на такое отвечать у нас такого в семье никто не обсуждает. На крики и желание уйти реакция только молчать или шутить.
Я летом работал в лагере. Там был мальчишка, который плакал всё время, домой просился. Я срывался однажды, накричал на него так, сам испугался. Всю ночь думал, что плохой человек и мне нельзя заводить детей.
То, что ты написал, не делает тебя хуже, а живым.
Не знаю, смогу ли я рассказать своему ребёнку так же если будет ребёнок. Но, может, попробую хотя бы не делать вид, что всегда прав.
Спасибо, что тогда не ушёл.
Саша.»
Я жму «отправить» и впервые жду не для вежливости, а для себя.
Ответ пришёл только через два дня. Мама прислала вместо фото просто сообщение: «Он освоил голосовые, но стесняется, я переписала».
На экране снимок листа в линейку.
«Сашка.
Я читал твоё письмо и понял: ты в свои годы смелее меня. Ты хотя бы признаёшь, что страшно, я в твоём возрасте делал вид, что ничего не боюсь, а потом ломал мебель.
Не знаю, будешь ли хорошим отцом. Никто не знает. Это только с опытом ясно. То, что вообще стал себе этот вопрос задавать уже не зря.
Ты написал «живой» такого мне не говорили давно. Обычно говорят: «упрямый», «вредный», «своенравный». А живым не называли.
Раз уж мы дошли до таких откровенных разговоров если я надоем тебе своими историями, скажи. Буду писать реже, только по праздникам. Не хочу удушить тебя своим прошлым.
И ещё: если захочется приехать без повода я буду дома. Табуретка у меня свободная, кружка чистая, честно проверил.
Твой дед Коля».
Я улыбаюсь словам про кружку. В воображении дедушкина кухня, табуретка, глюкометр, мешок картошки возле батареи.
Открываю камеру, снимаю свою общажную кухню. На фотке раковина с посудой, страшная сковородка, пачка яиц, чайник, пара кружек, одна с отбитой ручкой. На подоконнике банка с вилками.
Отправляю фото деду с подписью:
«Дед, привет.
Вот моя кухня. Табуреток две, кружек хватит. Если когда-нибудь захочешь приехать, я тоже буду дома, ну, почти.
Ты мне не надоел. Иногда молчу не потому что нечего ответить, а потому что не сразу понимаю.
Если хочешь, расскажи о чём-нибудь не про работу и не про еду. О том, что никогда никому не рассказывал не потому что стыдно, а просто не с кем.
С.»
Я отправил это и впервые понял, что задал взрослому в семье такой вопрос.
Положил телефон рядом, экран погас. На плите шипит яичница. В соседней комнате кто-то громко шутит. Я переворачиваю яйца, выключаю газ, сажусь на табуретку и представляю, как когда-нибудь напротив меня точно так же сидит дед с кружкой в руках и рассказывает историю уже не на бумаге, а вслух.
Не знаю, приедет ли он и что будет дальше. Но от осознания, что у меня есть человек, которому можно отправить фото своей грязной кухни и написать «а у тебя как?», на душе становится спокойно и немного тесно.
Я беру телефон, открываю наш чат, смотрю на эти фотографии в клетку, в линейку, на короткие «С.». Кладу телефон экраном вниз, чтобы сразу заметить, если вдруг придёт что-то новое.
Яичница остыла, но я ем её до конца, не торопясь, словно раз делю это с кем-то ещё.
Слово «люблю» так ни разу и не появилось в переписке, но между строк уже что-то есть. И пока обоим этого хватает.
