Пока не поздно
Полина зажала в одной руке пакет с лекарствами из «Аптеки низких цен», в другой пузатую папку с медицинскими бумажками, а третьей рукой (которая, как назло, не росла) пыталась не уронить ключи, закрывая железную дверь родительской квартиры. Мама стояла в прихожей, уперлась подбородком и упрямо не садилась на старый советский табурет (такой, что трещит даже под котом), хотя ноги у неё откровенно тряслись.
Я сама, пробурчала мама и сделала манёвр в сторону полиэтиленового пакета.
Полина нежно, но решительно отодвинула её плечом тем самым движением, которым дети оттаскивают кота от кастрюли с борщом.
Сейчас же садишься. Без споров.
Она знала у себя этот командный тон: появлялся, когда жизнь разваливалась на запчасти, но надо было хоть порядок наклеить скотчем документы подбить, таблетки по расписанию разложить, список врачей сверить. Мама на этот тон всегда дулась, но молчала. Сегодня молчание было с тяжестью чугунной батареи.
В комнате, аккуратно усевшись у окна, сидел отец: в поношенной рубашке, с телевизионным пультом в руке. Но экран был чёрным он смотрел даже не во двор, а будто внутрь стекла: там, наверное, шёл свой параллельный Первый канал.
Пап! Полина вошла поближе. Вот то, что доктор выписал. И направление на КТ. Завтра утром поедем.
Отец кивнул, как будто дал автограф на важном указе.
Не надо меня возить, фыркнул он. Сам как-нибудь.
Сам, ага, поедешь, тут же огрызнулась мама, но смягчилась, будто сама испугалась и себе же кивнула. Я с тобой.
Полина хотела спорить: скажи ещё спасибо, что мама до очереди доедет, давление не шарахнет, и потом опять будет делать вид, что «просто прилегла». Но решила промолчать внутри уже накатывало злое: почему всегда она? Почему нельзя взять и слушаться, вот и всё?
Она бросила бумаги на стол, проверила паспортные данные, прицепила скрепкой анализы и почувствовала тот самый нерв: четырежды уже взрослая, семья, работа, ипотека у сына но стоит у родителей случиться завороту судьбы, она снова становится Главкомом Семейных Катастроф, надо ей это или нет.
В этот момент зазвонил телефон: на экране незнакомый номер, подписями значился поликлиника 48. Полина улизнула на кухню, отгородилась дверцей.
Полина Алексеевна? женский, юный голос вежливо-государственный. Врач-онколог из диспансера. По биопсии возникло…
«Биопсия» Полина знала это слово, но каждый раз оно звучало как чужое, инородное будто из чужой жизни подсунули.
…есть подозрение на злокачественный процесс. Надо срочно дообследоваться. Время, к сожалению, имеет значение…
Полина ухватилась за кухонный стол, чтобы не присесть прямо сейчас. В голове тут же зажглись картинки: скучные панельные больничные коридоры, капельницы, чужие лица, мамины плечи под шерстяным платком. Где-то в зале кашлянул отец и этот кашель стал доказательством.
Подозрение… переспросила она. То есть не сто процентов?
Высокая вероятность, сообщила медик. Советую не ждать. Приходите завтра, я приму без очереди.
Полина кивнула, хотя собеседница её не видела, поблагодарила и повесила трубку. Пару секунд она тупо смотрела на выключенную плиту словно там должны быть инструкции: «Что делать, если жизнь трещит по швам».
Когда Полина вернулась в зал, мама уже пытливо смотрела на неё.
Что? потребовала мама. Говори.
Полина выговорила сухим голосом:
Подозрение на онкологию. Сказали срочно.
Мама тут же села, как истукан. Отец взглядом не дрогнул, только побелели пальцы, сжавшие пульт.
Ну вот, выдохнул он. Дожил.
Полина хотела возразить: «Не говори ерунды», «всё только подозрение» но в горле ком стоял. Она вдруг ясно почувствовала: в их семье всё держалось на том, чтобы страшные слова не произносить. Теперь слово прозвучало и стены стали совсем прозрачными.
Вечером Полина добралась домой, но сон её игнорировал. Муж тихо храпел, сын резвился в чате, а она на кухне, бумаги, документы, кому звонить, что искать. Позвонила брату.
Саш, специально дышит ровнее. У папы подозрение. Завтра в диспансер.
Подозрение чего? как будто не расслышал.
Онкология.
На линии тянулась пауза, как Московская пробка.
Я не смогу завтра, наконец выдавил Саша. У меня смена.
Полина зажмурилась. Знала действительно работает, не начальник, отпроситься не может. Но внутри старая обида: он вечно «не может», зато она вечно «может».
Саша, голос подрагивает. Это не про смену. Это про папу.
Вечером приеду! быстро. Ну, ты же знаешь, я…
Знаю, перебивает Полина. Умеешь исчезать, когда страшно.
В тот же миг пожалела но слова уж вылетели. Брат молчит, потом устало:
Не начинай. Ты всегда всё берёшь в свои руки, а потом претензии.
Полина положила трубку, в груди пусто. Сейчас не время выяснять, кто прав, но именно в такие дни всё врёт кверху брюхом: страх, обида, привычка быть сильной.
Утром они грузились втроём в дедовскую «Ладу»: Полина за рулём, мама пристёгнутая, отец сзади, папку держит как чугунный слиток. В регистратуре Полина расписывалась по нескольку раз: паспорт, полис, направление. Мама путалась в фамилиях (а у Полины их три и все девичьи), отец молча изучал коридор усталые лица, лысые головы, платки. Смотрел не с жалостью, а с каким-то тревожным узнаванием.
Полина Алексеевна, зовёт медсестра.
Врач быстро листал бумаги руками опытного фокусника: вот вам «агрессивность», «стадия», «надо повторить». Отец сидел прямо как на партсобрании: ровно, чинно.
Анализы пересдадим, биопсия повторно, говорит врач. Случается, материал недостаточен.
То есть не уверены? Полина.
В медицине уверенность зверь редкий, вздыхает он. Но действовать обязаны, как будто всё серьёзно.
Эта фраза будто булавкой в сердце: действовать так, как будто запас времени на зубочистке. Полина почти слышала, как внутри переключается режим: всё второстепенное мимо.
Дальше дни слились в один: звонки, очереди, бумажки, суп на ужин, планы пересдать кровь, выловить врача по фамилии. За тарелкой супа негласное совещание трио ответственных: кто во сколько пойдёт, когда и чего ждать.
Я возьму отпуск, хлопнула Полина ложкой. Пусть начальство крутится.
Не надо! отец уперся. У тебя своя жизнь.
Пап, Полина ставит суп. Сейчас не время гордости.
Мама смотрит с подрагивающей губой. Она умеет держаться когда отца уволили в девяностых, когда Полина разводилась, когда брат лез в долги. Держалась так, что к ней никто и не лез с заботой.
Я не хочу… чтобы вы… мама морщит лоб.
Что? Полина глядит вопросительно.
Чтобы вы потом… чтобы не простили друг другу, если…
Полина хотела сказать: многое уже не прощено, только мы это не озвучили. Но промолчала.
Ночью сна как у ёжика: вертится с боку на бок. Отец стареет, мама устала. Почему всё снова на ней? Вдруг вспоминается: как в детстве отец учил кататься на велике и держал за сиденье, пока она не научилась ехать. Тогда не боялась падать: он был рядом. Теперь она пытается держать всю их жизнь, и страшно отпустить.
На третий день заявился Саша под мышкой пакет с фруктами и виноватая улыбка на лице. Полина, едва его увидев, ощутила вспышку злости ну почему сейчас-то улыбается?!
Сели на кухне. Мама режет яблоки, брат что-то про работу мелет, как будто пытается выговориться «в норму».
Саша, не выдержала Полина. Ты вообще понимаешь, что происходит?
Понимаю! обиделся он, резко сорвав рассказ. Я не дурак.
Так почему не приехал вчера?
Брат побледнел.
Может, потому что кто-то деньги зарабатывает? Ты у нас вся такая по списку, всё по пунктам. А я так…
Ты что? Полина подалась вперед. Ты взрослый мужик, Саша!
Отец поднял руку:
Хватит, сказал он тихо.
Но Полину уже не остановить: страх за отца и старые обиды вырываются.
Ты уходил всегда, когда было трудно. Когда мама лежала, когда у папы с алкоголем… А я оставалась.
Мама резко захлопнула нож.
Не надо про это, тихо. Давно было.
Давно, соглашается Полина. Только не исчезло.
Саша ладонью по столу хлопнул:
А тебе кажется, ты страдаешь в одиночестве! Ты ж только и рада быть незаменимой. А потом всех обвиняешь за то, что нуждаешься.
Полина ощутила, как эти слова попали в скрытую трещину. Быть нужной привычка горько-сладкая, даёт право на всё.
Я не ненавижу, попыталась возразить, но самой не верилось.
Отец медленно поднялся (будто надо согласить суставы):
Вы думаете, я не понимаю? тихо. Вы меня делите… как тюбик с зубной пастой. Как будто уже…
Не договорил. Мама подошла, взяла его ладонь в свою.
Не надо, шепчёт.
Полина вдруг увидела отец не супергерой, не «папа», а обычный мужчина, испуганный, забытый, потерявший контроль. Стало стыдно.
Тут на столе завибрировал телефон. Лаборатория.
Алло?
Полина Алексеевна? Тон уже не медицинский, а затрепанный. Лаборатория. Произошла путаница с пробами. Сейчас всё пересматривать будем. Завтра утром бесплатно пересдать. Извинения…
Голова у Полины гудела: «ошибка», «перепута…»
То есть что, перепутали?
Да, штрихкоды не сходятся. Завтра всё пересдадим. Извините.
Полина положила трубку, уставилась в неё, будто ждет подмигивания: «Это был розыгрыш».
Что? Саша.
Анализы, выдохнула Полина. Говорят, могли перепутать.
Мама прижала ладонь ко рту. Отец сел обратно, ноги будто подвели.
То есть… тянет брат, может быть, не…
Полина кивнула. И странно почувствовала не радость, а пугающую пустоту: сирена вдруг выключилась, и стало слышно всё наговорённое.
На следующее утро снова поездка: родители в машине, брат подбегает к лаборатории. Ни шуточек, ни про погоду. Стоят в очереди, в руках бумажки и номерки. Отец сдаёт кровь молча. Полина смотрит: игла, пробирка… и вдруг ясно это не сериал. Это их жизнь.
Результаты через два дня. Два дня неловкости: паники нет, но тишина какая-то чужая. Мама изо всех сил хозяйничает, предлагает чай, спрашивает про самочувствие. Саша звонит коротко: «Как там?» Полина отвечает ещё короче.
Внутренне ждет: кто первый скажет «прости». Никто не говорит. Она тоже.
Когда диспансер позвонил и выдал финальное: «Материал пересмотрен, данных за рак нет», Полина торчала в пробке на Третьем кольце. Врач объяснял: ошибка маркировки, мало ткани, контроль через полгода.
То есть рака нет? переспросила она, и голос сорвался.
На данный момент нет, подтвердил врач. Контроль обязателен.
Полина посидела, держась за руль. Вокруг гудят, лезут вперёд, а у неё на глазах слёзы не радости, а освобождения: напряжение отпустило, и сразу стало пусто.
Вечером все собрались у родителей. Полина принесла пирог из «Булочной у дома» (сама бы не испекла руки дрожали). Саша явился с букетом для мамы. Отец в кресле смотрит на всех так, будто ждали их с кругосветки.
Ну, попробовал Саша пошутить, теперь бы и выдохнуть.
Выдохнуть-то можно, буркнул отец. А как обратно вдохнуть?
Полина посмотрела на него в голосе не злость, а усталость.
Папа, прости, наконец выговорила она. Я всё взяла в свои руки, на брата сорвалась. Просто испугалась.
Брат опустил глаза:
И я тоже. Испугался. Работой прятался. Прости.
Мама всхлипнула, но глаз не вытирает. Села рядом с отцом, взялась за руку.
Я долго делала вид, что со всеми всё хорошо. Чтобы вы не ссорились. А от этого только чужими стали…
Отец сжал мамину ладонь:
Не надо быть идеальными. Надо быть рядом. Ну и не устраивать из меня повод для драм.
Полина кивнула. Было немного больно: сказанное уже не сотрёшь обратной кнопкой. Но впервые все сказали то, что всегда утаивали.
Давайте так, предложила Полина. Я не буду вершить за всех. Если нужна помощь говорите. Саша, сможешь раз в неделю к отцу приезжать, когда обследования начнутся?
Брат кивнул, не сразу, но уверенно.
Смогу. Среда у меня свободна. Буду.
А я больше не буду делать вид, что меня всё по плечу, сказала мама. Если плохо скажу, не накоплю.
Отец вдруг улыбнулся едва заметно:
К врачу на контроль вместе. Без тайных догадок.
Полина ощутила появляется что-то новое: не фейерверк радости, не праздник, но возможность.
После ужина помогла маме посуду помыть. Тарелки звякают, вода журчит. Полина вытирает руки и замирает:
Мам, понимаешь, я не хочу быть главной. Просто боюсь, что если отпущу всё развалится.
Мама смотрит внимательно:
А ты попробуй отпускать чуть-чуть. Не сразу всё, постепенно. Мы учимся тоже.
Полина кивнула. В коридоре надела пальто, проверила свет, замок. На лестнице задержалась: за дверью тишина, никакого шума, только приглушённые голоса.
Шла к машине с странным пониманием: «пока не поздно» это не про один страшный результат. Это про то, что можно говорить вовремя, до того как страх сделает из своей семьи чужих людей. И это придётся теперь доказывать не словами, а привычкой быть рядом. Даже по средам.
