Саше однажды ночью пришло письмо в мессенджере: фотография тетрадного листа в клетку. Барашками синей ручкой, каллиграфическим наклоном, в конце подпись: «Твой дед Николай». Рядом короткая ремарка мамы: «Теперь он вот так. Если сложновато не торопись с ответом».
Саша щелкнул по фото, увеличил бумага как будто шуршит от прикосновения, буквы плывут.
«Здравствуй, Сашка.
Пишу из кухни. Ко мне прижился новый товарищ глюкометр. Глаз да глаз, орёт с утра, если хлеб лишний съем. Врач клялся: больше гулять надо. А куда мне идти? Мои все уже отдыхают на кладбище, а ты в Санкт-Петербурге. Вот и хожу, сам не свой, только по памяти.
Сегодня, например, пустился думать: как в семьдесят девятом мы с ребятами разгружали вагоны на Московской станции. Платили сколько три рубля за смену, зато иногда стругнули ящик-другой яблок. Ящики тяжёлые, с гнутыми скобами. Яблоки зеленые, кислые, но для нас пир. Мы уплетали их прямо на насыпи, сидя на мешках с цементом, грязные ладони, черные ногти, зубы поскрипывают песком, но всё равно весело.
К чему пишу не знаю. Просто вспомнилось. Не думай, учить тебя не собираюсь. У тебя своя жизнь, у меня анализы.
Если захочешь, напиши, как у вас с погодой и вашей сессией.
Твой дед Николай».
Саша хмыкнул под нос: «Глюкометр», «анализы» будто слова давно забытые. Внизу автоматом: «Отправлено час назад». Он успел позвонить маме не взяла. Значит, правда теперь так.
Потянул ленту чата: последнее дед год назад отправлял поздравления, ещё об учёбе спрашивал. Саша отписал тогда смайлик, и всё.
Теперь он подолгу смотрел на тетрадь на экране, потом открыл окно ответа.
«Дедушка, привет. Погода у нас плюс три, льёт, как из ведра. Сессия скоро. Яблоки тут стоят сто двадцать рублей за кило. Что-то плохо у нас с яблоками теперь.
Саша».
Подумал, вычеркнул подпись, написал нейтрально: «Внук Саша». И отправил, как в тёплую воду уронив.
Через несколько дней мама переслала новое фото.
«Сашка, доброго дня.
Письмо получил, три раза перечитал. Решил обстоятельно. Погода почти как у тебя, только модных луж нет, всё по-старому: с утра снег, к обеду вода, вечером опять корка льда. Несколько раз чуть не упал, значит, живём.
Раз уж про яблоки вспомнил. Расскажу тебе свою первую настоящую работу. Было мне двадцать, устроился в цех. Детали к лифтам делали. Грохот стоял, пыль в воздухе, спецовка серая, сколько ни три не отстирывается. Пальцы в заусенцах и машинном масле. Но гордость была: был пропуск, входил через проходную, как взрослый.
Самое сладкое там было не зарплата, а обед. В столовке борщ разливали по тяжелым тарелкам, если пораньше придёшь, хлеба дастся двойная порция. Сидели мы компанией, молчали не оттого, что не о чем поговорить, а сил не оставалось. Ложка в руке тяжелее ключа казалась.
Теперь ты, наверное, с ноутбуком, думаешь: древний век. А я вспоминаю был ли я тогда счастлив, или просто не было когда задуматься.
Ты чем занимаешься помимо учёбы? Работаешь где? У вас что, теперь все только стартапы растят?
Дед Николай».
Саша читал письмо стоя в очереди за шавермой. Кругом кто-то спорил, кто-то ругался, динамик на кассе шпарил рекламу. Его вновь зацепили слова про борщ, про тарелки, как будто не давняя история, а чья-то сонная подлунная.
Он тут же стал набирать ответ, облокотившись на столик.
«Дедушка, привет.
Подрабатываю курьером еду разношу, бумаги иногда. Пропуска нет, только приложение, которое вечно висит. Тоже ем иногда на работе, не ворую, просто не успеваю домой. Беру подешевле, ем в подъезде или у знакомого в машине. Всегда молча.
Счастлив ли не знаю. Тоже не успеваю задуматься.
Но борщ столовский звучит заманчиво.
Внук Саша.»
Про стартапы писать не стал. Пусть дед домыслит.
Следующее письмо с другого размаха.
«Сашка, привет.
Курьер это мощно. Я по-другому тебя увидел не мальчишкой за гаджетом, а человеком в кроссовках, который всё время куда-то спешит.
Раз речь пошла о подработке, вспомню, как я на стройке горбатился между сменами в цехе. Денег не хватало. Кирпичи на пятый этаж носили по деревянным лестницам. Пыль в носу, в глазах, в ушах. Прихожу вечером домой ботинки снял, песок высыпался. Бабушка злилась линолеум порчен.
Самое странное запомнил не усталость. Был там мужик Семёныч звали. Раненько приходил, садился на перевёрнутое ведро, ножом чистил картошку в старую кастрюлю. В обед ставил на плиту и весь этаж пах варёной картошкой. Ели руками, посыпали солью из бумажного кулёчка. Вкуснее ничего не знал.
Сейчас смотрю на пакет из магазина и думаю: картошка уже не та. Может, дело не в ней, а в возрасте.
Что ты ешь, когда устаёшь? Не доставку, а так, чтобы по-настоящему.
Дед Николай».
Саша долго не отвечал, искал слова для «по-настоящему». Вспомнилось, как прошлой зимой после двенадцатичасовой смены купил пельмени в круглосуточном, сварил их в общажной кухоньке в закопчённой кастрюле до него кто-то варил там сосиски. Пельмени разлезлись, вода стала мутная, съел всё, стоя у окна, потому что стола не было.
Через пару дней всё-таки написал.
«Дедушка, привет.
Когда сильно устаю, жарю яичницу. Два-три яйца, иногда колбасы добавлю. Сковородка у нас страшная, но свою работу выполняет. В общаге Семёныча нет, зато есть сосед, который всё время что-то прижигает и матерится.
Ты часто пишешь про еду. Ты тогда был голодный, или теперь?
Внук Саша.»
Как только отправил пожалел последнюю реплику. Оказалась сырой. Но менять поздно.
Ответ прилетел на удивление быстро.
«Сашка.
Голодный хороший вопрос. Молодой был, всегда хотел есть. И не только суп и картошку ноги новые хотелось, мотоцикл, отдельную комнату, чтоб отцовский кашель ночью не слушать, чтоб уважали, чтоб заходишь в магазин и не считал мелочь. Чтоб девчонки поглядывали, а не проходили мимо.
Сейчас ем прилично. Врач ругает перебарщиваю даже. Про еду пишу, может, потому что это единственное, что легко вспомнить тактильно. Про суп написать проще, чем про стыд.
Раз спросил расскажу одну жизненную, без морали, как тебе нравится.
Мне было двадцать три. Уже встречался с твоей будущей бабушкой, но всё висело на волоске. В цеху позвали в бригаду на Север. Зарплата отличная, можно Жигули купить. Я горел этой идеей. Уже представлял, как вернусь и всё, жизнь новая.
Но бабушка твоя сказала: не поедет, мать больная, работа, подруги. Я сказал, что она тянет меня в болото. Дескать, если любит пусть поддержит. Сказал грубо, не буду повторять.
Уехал я один. Через полгода письма наши кончились. Вернулся я с деньгами, с машиной а она уже замужем. Долго потом всем говорил: предала, я ради неё, она…
А если по-честному я выбрал железо и бумажки, а не человека. И долго выглядел так, будто единственно верное решение.
Вот такой аппетит у меня был.
Ты спрашивал, что я тогда чувствовал. Был уверен важный, правый. А потом много лет делал вид, что ничего не чувствую.
Не хочешь не отвечай. Знаю, у тебя своих забот хватает.
Дед Николай».
Саша читал снова и снова. Слово «стыд» застряло в груди, будто крючок. Он ловил между строк оправдания, которых там не было.
Открывал новое сообщение, набирал: «Жалеешь?», стирал. «А если бы ты остался?» стирал. В итоге отправил совсем другое.
«Дедушка, привет.
Спасибо, что дал прочесть это. Даже не знаю, что сказать. В семье всегда бабушка вроде как была только бабушка, будто вариантов не было.
Я не осуждаю тебя. Я тоже недавно выбрал работу вместо человека. Была девушка, а меня стали ставить на хорошие смены, поэтому пропал совсем. Она жаловалась не видимся, я устаю, срываюсь. Я говорил потерпи, потом легче будет.
Она сказала: устала ждать. Я сказал твои проблемы. Тоже не буду дословно.
Теперь, когда ночью жарю яичницу в одиночку, думаю: выбрал деньги и работу вместо человека. Притворяюсь, что был прав.
Наверное, это семейное.
Саша.»
Следующее письмо, не клетка, а линейка. Мама объяснила голосом: «Тетрадь закончилась».
«Сашка.
Про «семейное» ты здорово сказал. У нас любят всё сваливать на предков. Пьёт потому что дед пил, орёт потому что бабка была свирепа. Но каждый раз на самом деле сам выбираешь просто страшно признаться, что это твой выбор, вот и придумываешь наследственность.
Когда я вернулся с Севера, думал вот она, новая жизнь: авто, соседская комната, деньги. А по вечерам садился и не знал, куда себя деть. Друзья разъехались, мастер сменился, дома ждала только пыль да радиоприёмник.
Однажды поехал к дому, где жила твоя «не ставшая» бабушка. Стою напротив через дорогу, смотрю на окна. В одном свет, в другом тьма. Я ждал, пока не замёрз. Потом увидел: она вышла с коляской, рядом мужчинка, держит её за локоть. Они что-то смеются, обсуждают. Я за дерево спрятался, как школьник, пока не ушли.
Тогда впервые понял никто меня не предавал. Я путь выбрал, она свой. Только признаться себе в этом осмелился лет через десять.
Ты пишешь, что выбрал работу, а не девушку. Может, выбрал не работу, а себя. Может, сейчас тебе важнее вылезти из долгов, чем ходить по кино. Не хорошо, не плохо просто факт.
Самое обидное мы редко честно говорим: «ты мне сейчас не на первом месте». Начинаем изобретать оправдания, потом обиды множатся.
Пишу это не чтобы ты бежал возвращать её. Не знаю надо ли. Просто, может, стоит когда-нибудь сказать честнее.
Старый твой дед Николай.»
Саша уселся на подоконнике в коридоре общаги, телефон грел ладонь. За окном машины, кто-то курит на крыльце. Соседская музыка глухо шла сквозь стены.
Долго думал, что и как: в памяти всплыло, как стоял под окнами бывшей, когда она не отвечала смотрел на свет, на занавески, ждал, что выйдет, заметит, а она не вышла.
Он написал:
«Дедушка, привет.
Я тоже стоял под окном. Прятался, когда увидел, как она вышла с парнем. У него был рюкзак, у неё пакет. Смеялись они. Тогда решил, что меня вычеркнули. А читаю тебя может, сам ушёл.
Ты понял это через десять лет. Надеюсь, у меня выйдет быстрее.
Я не побегу её возвращать. Просто перестану делать вид, что всё равно.
Внук Саша.»
В следующий раз письмо получалось совсем о другом.
«Сашка.
Ты спрашивал про деньги я не отвечал, не знал, с какой стороны подступить. Сейчас попробую.
В семье у нас деньги как погода: обсуждаем только в крайности. Твой отец, маленький ещё, однажды спросил сколько я получаю. Как раз подработал, денег больше, чем обычно гордо назвал сумму. Он так удивился: «Вот ты, папа, богач!». Я смеялся тогда, сказал ерунда.
Потом меня сократили, стало вдвое меньше. Сын по-прежнему спросил, я сказал цифру, он: «А почему так мало, стал хуже работать?». Тут я наорал ничего ты не понимаешь, неблагодарный! А он, бедолага, просто числа сверял.
Потом всю жизнь вспоминал именно тогда научил его не спрашивать меня о деньгах. Вырос не спрашивал, молча подрабатывал, коробки таскал, технику чинил. А я ждал, что сам догадается, как мне трудно.
Тебе такую ошибку повторять не хочу. Скажу прямо: пенсия небольшая, но на лекарства и еду хватает. Машину не куплю да и не надо. Собираю сейчас только на новые зубы. Старые сдались.
А ты справляешься? Не хожу ли ты голодный, не спишь на полу? Не думай, что кинусь тебе деньги пересылать или носки покупать просто знать хочу, не бедствуешь ли.
Если неловко напиши «нормально», я пойму.
Дед Николай».
У Саши сжалось внутри. Вспомнил, как в детстве спрашивал у отца про зарплату, а тот отмахивался шуткой или раздражённым «узнаешь потом». Вырос деньги стали чем-то стыдным.
Долго смотрел на экран, потом стал набирать:
«Дедушка, привет.
Голодным не хожу, на полу не сплю. Кровать сто́ит, с матрасом, не самый шик, но нормальный. Общагу плачу сам договорился с отцом. Порой задерживаюсь с оплатой, но не выселяют.
На еду хватает, если особо не транжирить. Когда совсем впритык беру больше смен, потом как по облакам хожу. Выбор за мной.
Неловко, что ты спрашиваешь, а я не могу тебя спросить хватит ли тебе? Но ты сам уже ответил.
Честно было бы проще, если бы взрослые просто писали: «у меня всё нормально». Но спасибо, что ты сказал больше.
Саша.»
Вертел в руках телефон потом отправил следом ещё:
«Если когда-нибудь захочешь что-то купить, а пенсии не хватит ты скажи. Не обещаю, что смогу, но знать бы хотел».
Пока не передумал отправил.
Ответ деда волнами покачивающиеся буквы, строки сползают.
«Сашка.
Прочёл сразу хотел написать, что ничего не надо. Что мне хватает, я старик только бы таблетки. Хотел даже пошутить вот если мотоцикл срочно приспичит, попрошу.
А потом понял сколько себя помню, делал вид, что могу всё сам. А под конец остался дед, который даже о пустяке внука попросить стесняется.
Потому скажу честно: если припечёт не буду делать вид, что это ничего. Пока у меня есть чай, хлеб, таблетки и твои письма мне хватает. Это не красивые слова, это я прям по списку.
Я раньше думал мы разные: ты с мобильными, я с радиоприемником. А читаю тебя и вижу: мы оба не любим просить, оба делаем вид, что нам всё равно, когда не всё равно.
Раз такие карты пошли, расскажу ещё одну вещь, про которую у нас не принято говорить.
Когда родился твой отец, я был не готов. Только устроился на новую работу, получил комнату думал, теперь заживём. А тут ребёнок крик, пелёнки, бессонные ночи. С ночной смены а он орёт. Злюсь. Однажды, когда никак не замолкал, швырнул бутылку о стену, разбил. Молоко по полу. Бабушка плачет, ребёнок орёт, а я стою и хотелось уйти насовсем.
Не ушёл тогда. Много лет делал вид так, нервный срыв. На самом деле был близко к тому, чтобы исчезнуть. Если бы это сделал ты бы сейчас этих писем не читал.
Не знаю, зачем тебе знать. Может, чтобы понимал: твой дед не герой, а обычный человек, который иногда хочет всё бросить.
Если после этого не захочешь мне писать пойму.
Дед Николай.»
Сашу то холодком пробирало, то бросало в жар. Дед, который в голове всегда был как старое одеяло с запахом мандаринов на Новый год, вдруг наполнился другими красками: усталый мужик на койке, крик, молоко на полу.
Вспомнил, как вожатым работал прошлым летом накричал на малого, который ныл, схватил за плечо сильней, чем надо было, тот расплакался. Всю ночь Саша не мог уснуть думал, из него выйдет ужасный отец.
Долго сидел у пустого окна диалога: «Ты не чудовище» набрал и стёр. «Я всё равно тебя люблю» стёр, сам смутившись этих слов.
Отправил:
«Дедушка, привет.
Я не перестану тебе писать. Даже не знаю, как на такое отвечать. У нас в семье про это не говорят про желание уйти, про крик. Все либо молчат, либо смеются.
Я работал в лагере летом. Был мальчик, всё ныл, просился домой. Однажды наорал так, что сам себя испугался. Всю ночь думал, что я плохой человек, мне нельзя детей.
Это, что ты написал, не делает тебя хуже для меня. Для меня ты стал живой.
Не знаю, смогу ли так честно рассказать своему ребёнку, если он у меня будет. Но попробую хотя бы не делать вид, что всегда прав.
Спасибо, что не ушёл тогда.
Саша.»
Когда отправил впервые ждал ответа, не как вежливости, а как чего-то нужного.
Ответ прилетел через пару дней. В этот раз мама не прислала фото, а просто написала: «Он освоил голосовое, но велел не пугаться. Я переписала».
В чате появилось новое фото лист в линейку.
«Сашка.
Читал твоё письмо и понял: ты храбрее меня в своём возрасте. Хоть признаёшь, что страшно. Я тогда делал вид, что всё ни по чём а потом стулья ломал.
Будешь ли хорошим отцом никто заранее не узнает. Но если уже задаёшься этим вопросом это немало.
Ты написал, что я живой. Это лучший комплимент за годы. Обычно меня «упрямым» зовут, «вредным». А живым давно никто не называл.
Раз такие разговоры пошли хотел спросить, да стеснялся. Теперь решился: если я тебе надоел своими историями скажи. Могу писать только по праздникам. Не хочу задушить тебя своим прошлым.
И ещё. Если вдруг захочешь приехать просто так, без причины я буду дома. Табуретка чистая и кружка вымыта, это я проверил.
Твой дед Николай».
Саша улыбнулся про кружку. Он представил кухню, табурет, глюкометр на столе, сетку картошки у батареи.
Он достал телефон, сфотографировал свою общажную кухню: раковина с посудой, прокопчённая сковорода, пачка яиц, чайник, кружка с отбитым краем, банка с вилками на подоконнике.
Отправил фото деду и дописал:
«Дедушка, привет.
Вот моя кухня. Табуреток две, кружки есть. Если ты захочешь приехать я точно буду. Ну, почти дома.
Ты мне не надоел. Иногда просто не знаю, что ответить, но читаю всё.
Если хочешь расскажи не про работу и не про еду. Просто о чём-нибудь, о чём ты не рассказывал никому, не потому что стыдно, а просто не было с кем.
С.»
Он отправил и впервые ощутил, что спросил взрослого о сокровенном.
Телефон остался рядом, экран погас. На плите тихо шкворчала яичница. За стеной кто-то смеялся.
Саша перевернул яйца, выключил газ и сел на свою табуретку, представив, как когда-нибудь напротив будет сидеть дедушка с кружкой в руках, рассказывая историю уже не на бумаге, а вслух.
Он не знал, приедет ли дед на самом деле. Но мысль, что есть человек, которому можно отправить фото грязной кухни и спросить «а ты как» делала грудь спокойной и тесноватой.
Он открыл чат и пролистал сообщения клетка, линейка, короткие «С.». Положил телефон экраном вниз, чтобы не пропустить, если вдруг всплывёт новое.
Яичница остыла, но он доел её, не спеша, будто разделяя порцию с кем-то ещё.
Слово «люблю» так ни разу не появилось но между строк уже что-то жило. И для них обоих этого хватало.
