Я всегда думал, что моя жизнь под контрол: стабильная работа, свой дом в спальном районе Москвы, брак больше десяти лет, соседи, которых знаю всю жизнь. Но ни одна живая душа — даже она — не знала, что я тоже веду двойную жизнь. Я давно позволял себе встречи на стороне, сам оправдывал их тем, что они ничего не значат, раз домой возвращаюсь, никто не страдает. Никогда не чувствовал, что меня поймают, никогда по-настоящему не испытывал вины. Я жил с тем ложным спокойствием человека, который уверен, что умеет играть, не проигрывая. Моя жена, напротив, была тихой, скромной. Ее дни проходили по расписанию — забота о доме, приветствия соседям у подъезда, вроде бы простая и размеренная жизнь. Наш сосед с нижнего этажа был тем, кто всегда под рукой — попросить инструмент, помочь донести пакеты, переброситься парой слов возле мусорных баков. Я никогда не воспринимал его как угрозу. Мысли не было, что он вмешается туда, куда не просят. Я уезжал в командировки, возвращался и был уверен — дома ничего не меняется. Всё рухнуло в тот день, когда в районе случилась серия краж. Управляющая компания попросила посмотреть записи с камер. Из любопытства я заглянул и в наши — просто чтобы убедиться, что всё спокойно. Перематывал вперед, возвращал назад. И вдруг увидел нечто, чего не искал. Жена входит в квартиру через черный ход, когда меня нет дома. А через пару минут за ней через ту же дверь — сосед. И так не раз, не два. Один и тот же сценарий, одни и те же дни, часы — чёткая схема. Я продолжал смотреть. Пока я был уверен, что всё держу под контролем, оказалось, у неё тоже была своя параллельная жизнь. Только боль, которую я испытал, невозможно описать. Она была не такой, как утрата отца — там глубокое, скорбное горе. Здесь — совсем другое. Здесь был стыд. Унижение. Мне казалось, что моё достоинство осталось на той видеозаписи. Я предъявил ей доказательства — даты, файлы, время. Она не отрицала. Сказала, что началось всё, когда я стал эмоционально холоден, она чувствовала себя одинокой, а дальше всё пошло само собой. Сразу не извинилась. Попросила только не судить её строго. И тогда до меня дошла самая горькая ирония этой истории: у меня не было морального права её судить. Я ведь тоже изменял. Я тоже врал. Но легче от этого не стало. Хуже оказалась не сама измена. Хуже всего — понять, что пока я думал, что играю в это в одиночку, на самом деле мы оба жили одной и той же ложью, под одной крышей, с одинаковой бравадой. Я считал себя сильным, потому что мог скрывать своё. Оказалось — просто был наивен. Больше всего болело самолюбие. Болела репутация. Болело то, что я, оказывается, последний, кто узнал, что происходит у меня дома. Я не знаю, что будет с нашим браком дальше. Я не ради оправдания это пишу и не чтобы переложить вину. Просто есть такая боль, которая ни на что другое не похожа. Стоит ли простить? Ведь она даже не знает, что я сам ей изменял.

Всегда думал, что держу свою жизнь под контрол.
Стабильная работа, собственный дом в тихом районе, жена, с которой вместе уже больше десяти лет, соседи, которых знаю с детства. Но никто не знал даже она что я сам веду двойную игру.

Давно уже у меня были романы на стороне. Я сам для себя это оправдывал, говорил, что ничего особенного, что это ничего не значит, раз никто не страдает, ведь я всегда возвращаюсь домой. Никогда не боялся быть раскрытым. Вины особой не испытывал. Жил с этим ложным спокойствием человека, который уверен, что умеет всё держать под контролем.

Моя жена, Мария Николаевна, была тихой и внешне спокойной женщиной. Её жизнь текла по расписанию строгий порядок, вежливые приветствия соседям, на первый взгляд всё просто и ясно. Сосед из квартиры напротив, Иван Сергеевич, принадлежал к числу тех людей, кого видишь каждый день одалживаешь у него дрель, вместе выносишь мусор, машете друг другу рукой во дворе. Я никогда не считал его угрозой. И в голову не могло прийти, что он вмешается туда, куда ему нельзя.

Я уезжал по делам, возвращался и был уверен, что ничего не меняется в моей квартире.

Всё рассыпалось в тот день, когда по всему району прокатилась серия квартирных краж. Управляющая компания попросила жильцов проверить записи с камер видеонаблюдения. Просто из любопытства решил просмотреть наши камеры. Не искал ничего конкретного, просто хотел посмотреть, не мелькает ли что-то подозрительное. Перематывал плёнку туда-сюда.

И вдруг увидел то, что точно не ожидал.

Моя жена входит через черный ход в те часы, когда меня не было дома. А спустя несколько секунд вслед за ней заходит Иван Сергеевич. И это не раз, не два записи повторялись. Чёткие даты, время, постоянство.

Я продолжал смотреть.

Пока я был уверен, что всё под контролем, она тоже вела свой тайный фронт. Только боль от этого была совсем другого толка. Это было не то чувство, как когда я терял отца та глубокая черная тоска. Это было совсем другое.

Это был стыд.
Унижение.

Казалось, что моё достоинство осталось запечатано на этих кадрах.

Я поставил её перед фактом. Показал даты, видео, часы. Она не отрицала. Сказала, что началось всё тогда, когда я стал холодным и отстранённым, что ей было одиноко, ну а потом всё закрутилось само собой. Она не стала сразу извиняться, только попросила меня не судить строго.

И тут меня накрыла простая ирония судьбы:
у меня не было права её судить.

Я ведь и сам изменял.
Я ведь сам обманывал.

Но легче от этого не стало.

Самое тяжёлое было не в предательстве как таковом.
Самое тяжёлое осознать, что пока я думал, что хитрю в одиночку, нас двое жили в этой фальши под одной крышей, с одинаковой уверенностью.

Я думал, что до всего додумался, что могу всё проконтролировать.
А оказался просто наивен.

Больше всего пострадало моё эго.
Больше всего пострадал мой образ себя.
Больше всего ранило то, что я последний, кто узнал правду о своей семье.

Я не знаю, что будет с нашим браком дальше. Я не пишу это в оправдание или чтобы обвинить жену. Просто есть такие боли, которые не похожи ни на что в жизни.

Должен ли я простить?
А ведь она не знает, что и я ей изменял.