День был серый, тянуло с Волги промозглым ветром, когда в мой фельдшерский пункт зашёл, казалось бы, вечный кремень Степан Иванович Кузнецов. Его у нас в деревне все уважают: невозмутимый, крепкий, работящий, словно из коренного дуба. Шея, как у быка, руки словно кузнечные молоты, все в мозолях, а лицо намётанное, будто древний иконостас. И вот этот человек самый терпеливый из всех, кого знала, зашёл ко мне вечером, когда я уже собиралась закрывать пункт.
Дверь открылась почти бесшумно, будто и не человек промозглый сквозняк из осеннего леса. Степан, не глядя на меня, минута-другая мял в руках ушанку, вся в сырости, пальто потемнело от мороси, сапоги заляпаны весенней грязищей. Вид у него был не тот, что всегда: сутулый, с потухшими глазами, будто вся сила в раз перевернулась хворью, и сердце у меня ёкнуло что-то неладное.
Заходи, Стёпушка, чего же на пороге мёрзнешь? приговариваю добром, уже ставя чайник на уцелевшую плитку, потому что знаю: далеко не все болезни лечатся микстурой, иной раз крепкий горячий чай с чабрецом лучше докторского слова.
Он прошёл, сел на край кушетки, словно стесняется занять лишнего места. Низко голову, а в комнате только слышно: тикают часы на стене тик-так, тик-так Каждая секунда его молчания давит сильней. Я сунула ему в ладони стакан с горячим чаем. Пальцы у него были, как лёд.
Он взял стакан, попробовал было отпить, но руки так дрожали, что чай чуть не выплеснулся. И тут я увидела: по щеке скользнула тяжёлая, упрямая слеза. Мужская слеза. Одна, вторая Никаких всхлипов, просто сидит и слёзы текут, теряются в небритой щетине.
Ухожу я, Нина Васильевна едва слышно прорычал он. Не могу боле. Нет сил совсем.
Я присела рядом, накрыла его руку своей широкой ладонью. Его пальцы дрогнули, напряжены, но не убраны.
От кого ж ты уходишь-то, Стёпа?
От женщин От Кати моей От Анны Егоровны, тёщи. Доедают меня, Нина, сжили со свету рук не чувствую. Всё не по ним да не по мне. Катя с утречка до поздней ночи на животноводческой, уставшая приходит всё не так: суп пересолен, картошку не тем ножом резал, полку прибил криво, грядку перекопал неглубоко Тёща с больными коленками, язвит через слово Нет доброго взгляда, ни ласкового слова. Один зуд будто в крапиву с голой спиной.
Степан ткнул носом в наплыв пара над кружкой, сделал глоток.
Я ведь не барин, понимаю всё. Катя на работе тяжело. Анна Егоровна с болячками, злая на весь мир Я терпел. Встану печку затоплю, воду нанесу, скотину управлю. Вечером прихожу, жду хоть улыбки мимолётной, а в доме тихо, как в зимнюю ночь. Попробую ответить кричат, замолчу ещё хуже: «Чего молчишь, глухой что ли? Думаешь чего, а?» Душа, она ведь не железная. Устаёт быстрее тела
И он заговорил словно прорвало. Перечислял всё: как неделями обходят стороной, как в уголок прячут банку малинового варенья, мол, для себя. Как на свой двадцать пятый юбилей Кате купил новый расписной платок на премию в полторы тысячи рублей, а она сунула его в сундук: «Лучше бы сам себе ботинки купил позорище!» Слушала я этого великана вдруг понялось: сидит мужик, что медведя уронил бы одной рукой, а тут плачет беззвучно, как ребёнок, которого забыли.
Дом этот я строил, каждый венец помню, думал гнездо, а получилось клетка. Птицы в ней злые. Сегодня Анна Егоровна завелась: «Дверь скрипит, не могу уснуть, не мужик, а непонятно кто!» Стоял с топором думал завес починить а загляделся на сук, мысль чёрная в голову Отмахнулся кое-как. Собрал узел, пару кусков хлеба и к вам пришёл. Переночую, а утром на станцию, и куда подальше. Пусть живут как знают.
Я поняла тут: беда близко, дальше терпеть нельзя.
Так, Кузнецов, хватит слёзы тут лить не к лицу. Уходить он задумал А ты думал, что с ними будет? Катя хозяйство одна вытянет? Анна Егоровна с больными коленями кому нужна будет? Ты их опора.
А сам я в чьей заботе-с? горько усмехнулся он. Кто меня пожалеет?
Я. Вот лечить и буду! Хворь у тебя не простая. Называется «измотанная душа». А лекарство тут одно. Слушай внимательно: сейчас вернёшься домой. Молча всё. На ругань не отвечай, в глаза не смотри. Ляжешь спать, отвернёшься к стенке. Завтра я сама приду. Никуда не поедешь. Слышал?!
Он посмотрел, с недоверием, но в глазах точка надежды дрогнула. Допил чай, встал, голову не поднимая, ушёл в морозную тьму. А я сидела у плиты, думала: какое же я лекарство, если главное лекарство доброе слово мы друг другу жалеем?
Утром, ещё не светало, стучу к ним под воротья. Открыла Катя, злая после бессонной ночи.
Чего вам надо, Нина Васильевна? ворчит.
Смотрю Степана, строго отвечаю, прохожу в избу. В избе стыло, как на дворе. Анна Егоровна кутается в шаль, глядит исподлобья. Степан лежит, лицом к стене.
Чего его смотреть здоровый как бык, отказался даже ужинать! тёща цедит сквозь зубы.
Я подошла к нему, потрогала лоб, прослушала, хотя всё вижу и так. Глянула в глаза лежит безмолвно, только челюсть ходит туда-сюда.
Я выпрямилась, повернулась к ним.
Дела ваши плохи, девоньки. Совсем плохи Сердце у Степана как струнка, натянуто до предела, сорвётся вот-вот. И останетесь вы одни.
Катя прикусила губу, у Анны Егоровны в глазах злобный шёпот.
Выдумываете всё, отрезала тёща. Вчера колол дрова, искры летели!
Вчера, холодно отвечаю, а сегодня на грани. Вы доконали мужика придирками Не железный он. Самым дорогим рискуете своим домом, своими руками. Дала я ему лечение покой полный. Сидит, лежит, ничего не делает, ни крика, ни слова резкого. Ласку и заботу обеспечьте. Кормите, укутывайте. Иначе не поручусь: отправим в городскую больницу, а обратно могёт и не вернуться.
Я это сказала и увидела страх настоящий, пронзительный, пробежал по их лицам.
Катя подошла, потрогала мужа за плечо. Анна Егоровна промолчала, но взгляд метался по избе Я оставила их с этой мыслью, и стала ждать.
Первые дни, Степан потом рассказывал шёпотом, в доме стояла глухая тишина. Катя приносила бульон ставила, уходила. Тёща, проходя мимо, крестила его спину впервые за годы. Всё было неловко, но крика больше не было.
А потом лёд стал таять. Однажды утром Стёпа проснулся от запаха печёных яблок с корицей как когда-то в детстве у мамы. Катя сидела рядом, чистила ещё одно яблоко.
Кушай, горяченькое сказала она тихо.
И в её глазах он впервые увидел не усталость, а заботу.
Через пару дней Анна Егоровна протянула ему вязаные шерстяные носки:
Держи, ноги согрей Это я сама, чтоб сквозняк не простудил
Степан лежал, смотрел на потолок и впервые за столько лет чувствовал себя не пустым местом, а нужным, любимым.
Через неделю я к ним зашла. Какая перемена! В доме тепло, пахнет хлебом, на столе пироги, молоко, Катя улыбается мужу несмело, тёща пироги пододвигает. Нет, не воркуют, но тяжёлого холода словно и не бывало.
Степан улыбнулся мне улыбка эта редкая осветила всё вокруг и Катя тут же в ответ засмущалась. Анна Егоровна отвернулась к окну, но слезу по щеке вытерла краешком платка.
Больше я к ним не приходила сами друг для друга стали лекарствами. Не стали иллюстрированной семьёй из обложки. Но после ворчания тёща бежала заваривать чай с калиной, Катя, чуть вспылив, гладит мужа по плечу. Научились видеть не ошибки, а самого человека. Уставшего, родного, своего.
Иногда иду мимо вечером, вижу их втроём на завалинке. Стёпа что-то строгает, женщины семечки лузгают. И на душе у меня светло, по-домашнему спокойно. Ведь счастье не в громких словах и шикарных подарках, а в тепле вечернего дома, запахе хлеба, заботе и уверенности: ты дома, ты нужен.
И вот думаю: что же лучше горькая таблетка или доброе слово, вовремя сказанное? А вы как считаете, надо ли человеку испугаться потери, чтобы начать ценить настоящее счастье?
