ГОРЬКОЕ СЧАСТЬЕ
Ну чем тебе Снежана не угодила? Славная ведь девушка. Тихоня, аккуратистка, у тебя на факультете учится. Да и влюблена по уши, сокрушённо выдохнула Мария Аркадьевна, бросая короткий взгляд на сына.
Мама, ну не начинай Артём словно прерывает все споры глухой точкой.
Мария Аркадьевна растворяется в коридоре, оставляя после себя запах утреннего кофе и неуютный шёпот мыслей, словно холод от незакрытого окна.
«Разберётся Всё ему не так, каждый год новая затея. А сам ведь уж к сорока подходит Долго ли бабам вить вокруг него гнездо? Скоро и в одиночестве привыкнет Всё не то, не эдак, не по сердцу!» думает Мария Аркадьевна, вздыхая так тяжело, что окно будто дрожит во сне.
Артём, иди есть, заботливо зовёт она с кухни, где хлопочет, рассеивая тени одиночества.
Артём мгновенно отзывается за маминым борщом всегда особый уют. Ест жадно, почти с благодарностью.
Спасибо, мамуль, вкусно, как всегда, тепло улыбается он.
Лучше б жене своей такие слова говорил, а не старой матери не унимается Мария Аркадьевна, кидая взгляд сквозь замытый дождём стеклопакет.
Мама вздыхает Артём, целует чашку с компотом и собирается покинуть кухню.
Постой, сынок. Тут ведь вот что Помню, как-то ходила я к одной ведунье на Коломенской. Только с порога посмотрела и говорит: «У сына твоего будет счастье, но горькое».
Ой, ну мама, не забивай голову только и улыбается Артём.
У Артёма за спиной связки времени клубятся: были женщины тихие, яркие, совсем неяркие.
Сначала была Алёна умная, читающая старинные романы, казалась чуть ли не мудрей его на десяток лет. Даже советы раздавала так, будто он юн. Сначала Артёму это нравилось, но вскоре между ними будто остыла стынь московского утра не родная, не своя. Всё было будто не в цветах, а в чёрно-белых пятнах. Как осенние дожди вроде и есть, а тепла нет. Расстались.
У Наташи был сын-школьник, восьмилетний Виталий, с которым Артём не нашёл слов. Наташа прекрасна, с завитком тоски в глазах, только острый характер трудно сгладить, будто ёжик под зимним тулупом. Примирения были щедры на подарки из «Гастронома», а ссоры нелепей некуда. Вроде и хотел быть как за каменной стеной, а тревога в крови дрожит.
С Верой казалось вот оно, долголетнее счастье. Она словно Луна над заснеженным двором: светлая, строгая, неподступная. Разговоры с ней требовали особой чистоты души, будто хирургичные перчатки.
Артём, сбежав от холостяцких однушек, поселился у Веры на Пресне, заговорил о детях, мечтал о большой советской семье с борщом, вазами и общими зимами.
Но однажды вернулся поздно, пальто пахло электричкой, а Вера в объятиях бывшего одноклассника. Всё так просто, с примесью мела. Классика жанра.
Артём вернулся к маме, на свою выскребанную под светлую ночь родную кровать. «Доскакался, хватит этой романтики, буду один», иронизировал, разливая по чашкам морс.
Самая крепкая семья это я и моя тень, подшучивал, а Мария Аркадьевна только покачивала головой: Неужто нигде твоя суженая не затерялась
Суженая пришла, как обычно это случается во сне среди стуков поезда, на нижней полке вагонного купе. Артём уже улёгся, устроившись с пледом у окна, когда мелькнула женская фигура:
Молодой человек, поменяетесь? Пустите меня на вашу нижнюю полку? Будьте добры
Конечно, согласился Артём, оглядывая незнакомку с интересом. Вроде бы ничего особенного, лицо смазанное, как в тумане, а сердце щемит: «Может, вот оно»
Забравшись на верхнюю полку, Артём почти сразу задремал; приснилось, что за окном бежит Волга и на той стороне берега шепчутся дома.
Как хорошо, что вы не спите, раздалось снизу, и женский голос наполнил купе медом и печалью. Прошу к столу, угощайтесь пирожками
Сошли разговоры за чай, за дальнюю станцию, за окна, в которых отражалась их неловкая улыбка.
Зовут меня Людмила, представилась женщина, вытирая рукавом скатерть.
Артём. Очень приятно, Людмила, сказал он, уверенный в странной вечности момента.
Весь вечер говорили о всякой ерунде, будто знакомы с первого снега. Телефонами обменялись так, словно это билет в другой сон.
Две недели Артём держал себя в руках, а потом всё-таки позвонил Людмиле. Не выдержал.
Потом всё завертелось, закружилось встречи у станции метро, поцелуи на лестничных пролетах, обещания и сны.
Другие женщины из его жизни будто растворились, ушли дымкой. Осталась только эта одна уже неважно сколько лет чтобы любить как впервые, терять границы, таять в голосе, как майский лёд.
Людмила вышивала заботой и любовью пуговицы на его пальто, грела ладони его вечерами, и Артём вдруг понял, что готов посвятить этим отношениям всю оставшуюся жизнь.
Через три месяца признался, протянул ей кольцо с жуткой дрожью.
Артём, я тебя старше на семь лет. У меня трое детей, живём мы в общежитии на окраине Ярославля, Людмила произносила это, словно молитву и правду одновременно.
Всё знаю, Люда. И твои дети видел их дважды. Все будете жить у меня, на Малой Ордынке. Уже всё решил. Я люблю тебя, даже если весь мир вдруг исчезнет, тихо сказал Артём.
Хорошо, Артём Давай попробуем смутилась Людмила, будто ей снится чужой сон.
Не попробуем, а будем вместе как вода и лёд навсегда, слышишь? Артём сжал её ладонь.
Мария Аркадьевна, услышав о решении сына, только развела руками:
Доискался Простая и незаметная
Через девять месяцев в доме появился необыкновенный ребёнок. Девочка солнечный ребёнок. Артём метался между радостью и тревогой, боясь, что мир Людмилы сломается под тяжестью.
Растить солнечного ребёнка это как ходить по льду Яузы при плюсовой температуре. Всё впереди и радость, и тревога.
Теперь дочке Артёма и Людмилы восемь лет. Вся семья боготворит малышку. Артём глядит на жену как на чудо, что его выбрало.
Горькое, необыкновенное, но такое яркое счастьеИногда Мария Аркадьевна наблюдает за внучкой украдкой как она рисует солнца, толстенькие ладошки в карандашных пятнах, как смеётся от ветра за окном и бежит навстречу Артёму с вечным «Папа!». И тогда, вечером, хозяйка старенькой кухни заговаривает с фотографиями на стене:
Видишь, Василий, как всё вышло? Вот оно, счастье. Горькое, да сладкое
Артём много работает, устаёт, помогает Людмиле кто бы мог подумать, что именно так бывает любовь. Иногда он задерживается в парках, провожая взглядом дочерины скакательные брызги на лужайке, и думает: «Не ошибся. Пусть не тем путём, пусть судьба со вкусом слёз но живу не зря».
Иногда ему кажется, что счастье это миг, когда солнечный ребёнок шепчет: «Папа, я люблю тебя». И в этот момент прошлое с его сомнениями исчезает, будто стекло протёрто дождём и сквозь лёгкую горечь остаётся только невероятная, честная радость.
А вечером они садятся втроём на диван: Людмила прикладывает голову к плечу, дочь прячется между ними, как в гнезде, и у каждого из них на сердце горит свой маленький, упрямый свет.
Как думаешь, мам? иногда спрашивает Артём тихо, когда убаюканная внучка дышит сонно в такт вечеру.
Думаю, сыночек, я счастлива, как никогда. Вот оно наше горькое счастье. Но ведь без горчинки и не сладко
В доме пахнет горячей выпечкой, старым чаем, надеждой и мягким светом любви. И сонным утром, и в тревожный вечер счастье всегда возвращается сюда, на Малую Ордынку, где однажды Артём сказал: «Будем вместе как вода и лёд. Навсегда».
И на душе у каждого покой. Потому что даже горькое счастье, если его разделить, становится слаще любого меда.
