Сиделка для вдовца
Месяц назад меня наняли ухаживать за Лидией Сергеевной Кузнецовой женщиной, которую инсульт приковал к постели. Я месяц ее переворачивал каждые два часа, менял простыни, следил за капельницами.
Три дня назад Лидии Сергеевны не стало. Ушла спокойно, во сне. Врачи подписали заключение: повторный приступ. Никто не виноват.
Никто кроме сиделки. Так считала дочка покойной.
Я потерел шрам на запястье узкую белую полоску от ожога, еще с первых лет работы в поликлинике. Пятнадцать лет назад молодой, неосторожный. Сейчас ближе к сорока, разведен, сын живет у бывшей жены. И с репутацией, которую вот-вот уничтожат.
Ты еще и сюда пришел?
Анастасия вдруг возникла рядом будто бы из-под земли. Волосы затянуты в тугой хвост так крепко, что виски побелели. Глаза красные, бессонные. Первый раз она выглядела старше своих двадцати пяти.
Я хотел попрощаться, спокойно сказал я.
Попрощаться? она понизила голос чуть ли не до шепота. Я знаю, что ты сделал. Все узнают.
И пошла прочь к гробу, к отцу, что стоял с каменным лицом и правой рукой в кармане пиджака.
Я не стал догонять ее. Не стал ничего объяснять. Все было ясно: чтобы ни случилось виноватым сделают меня.
…Пост Анастасии появился через два дня.
Моя мама ушла из жизни при странных обстоятельствах. Сиделка, которую наняли ухаживать за ней, возможно, ускорила ее уход. Полиция не хочет возбуждать дело. Но я добьюсь справедливости.
Три тысячи репостов. Комментарии в основном сочувственные. И пару десятков с криками: «Найти эту тварь!»
Я читал пост в автобусе на обратном пути из поликлиники. Точнее из того здания, где недавно был мой второй заработок.
Петр Алексеевич, вы же понимаете, сказал главный врач, не глядя мне в глаза. Такой резонанс Пациенты переживают. Персонал тоже на взводе. В общем временно. Пока не уляжется.
Временно. Я знал, что это значит. Никогда.
Комната с совмещенной кухней и санузлом встретила меня тишиной. Все мое царство после развода двадцать восемь метров на третьем этаже без лифта. Хватает, чтобы выжить, но не чтобы жить.
Телефон зазвонил, когда я ставил чайник.
Петр Алексеевич? Это Артем Кузнецов.
Я еле не выронил чайник. Голос у него был низкий, хрипловатый помнил я этот голос. За месяц почти не говорил со мной, пока я ухаживал за его женой. Но, если говорил, каждое слово запоминалось.
Слушаю вас.
Мне нужна ваша помощь. Вещи Лидии я не могу разобрать. Анастасия тем более. Вы единственный, кто знает, где что лежит.
Я помолчал. Потом сказал:
Ваша дочь обвиняет меня в убийстве. Вы в курсе?
Пауза. Тяжелая, затянутая.
В курсе.
И все равно звоните?
Все равно.
Я должен был бы отказаться. Любой рассудительный человек отказался бы. Но в его голосе было не столько просьба, сколько почти мольба. Я сказал:
Завтра в два.
Дом Кузнецовых стоял в пригороде двухэтажный, просторный и сейчас совсем пустой. Я помнил его другим: с беготней медсестер, писком капельниц, с всегда включенным телевизором у Лидии Сергеевны. Теперь на каждом этаже лежала тишина вперемешку с пылью.
Артем открыл сам. Под пятьдесят, седина на висках, широкие плечи и новая сутулость, которой месяц назад не было. Правая рука в кармане. Там что-то металлическое, я сразу заметил контуры. Ключ?
Спасибо, что пришли.
Не за что. Я не для вас сюда пришел.
Он вскинул бровь.
А для кого?
«Для себя, подумал я. Чтобы понять, что происходит. Почему вы молчите? Почему не скажете, что я не виноват?»
А вслух сказал:
Чтобы все было на своих местах. Ключи от комнаты?
Комната Лидии пахла ландышем сладкий и душный, застарелый аромат. Духи. Запах въелся в стены навсегда.
Я методично разбирал шкафы, складывал одежду в коробки, сортировал документы. Артем не заходил остался внизу. Слышались его шаги: из угла в угол.
На тумбочке возле кровати стояла фотография. Я взял ее, чтобы убрать, и застыл. На снимке Артем молодой, лет двадцати пяти. Рядом с ним женщина. Светловолосая, улыбается но не Лидия.
Я перевернул фото. На обороте выцвелой пастой: «Артем и Маргарита. 1998».
Странно. Зачем Лидия хранила возле кровати фото мужа с другой женщиной?
Я убрал снимок в сумку и продолжил работу. Присел у кровати, потянулся за коробкой и нащупал что-то деревянное.
Шкатулка. Деревянная, без замка. Я приоткрыл крышку.
Внутри конверты. Десятки конвертов аккуратной женской рукой. Все аккуратно открыты и снова запечатаны.
Я взял верхний. Адресат: Артем Александрович Кузнецов. Отправитель: Громова М.А., г. Воронеж. Дата ноябрь 2024. То есть месяц назад.
Я перебрал вся стопку. Самый старый 2004 год. Двадцать лет кто-то писал Артему а Лидия перехватывала письма.
И хранила. Не выбрасывала собирала. Зачем?
Я поднес конверт к носу. Тот же ландыш. Лидия держала их в руках. Перечитывала судя по потертым сгибам.
Я положил шкатулку на кровать и сел рядом. Руки дрожали.
Это меняло все.
Артем Александрович!
Он поднял голову. Сидел за кухонным столом, перед ним нетронутая чашка чая.
Закончили?
Нет, положил я перед ним конверт. Кто такая Маргарита Громова?
Лицо его изменилось. Не побледнело окаменело. Рука в кармане дернулась.
Где нашли?
Ящик под кроватью. Там их сотни. За двадцать лет. Все раскрыты и заклеены назад. И спрятаны вашей женой.
Он молчал очень долго. Потом поднялся, подошёл к окну, повернулся спиной.
Вы знали? спросил я.
Узнал. Три дня назад. После похорон. Сам разбирал ее вещи. Думал, справлюсь. Нашел ящик.
И молчите.
Что я должен сказать? он резко развернулся. Жена двадцать лет крала мою почту. Письма от женщины, которую я любил до нее.
Хранила их то ли как трофей, то ли в наказание себе. Теперь я должен что, дочери это рассказать? Она ведь боготворила мать…
Я встал.
Ваша дочь обвиняет меня в том, что я убил вашу жену. Меня уволили. В интернете полощут мою фамилию. А вы молчите потому что вам страшна правда?
Он шагнул ко мне. Глаза темные, замученные.
Молчу, потому что не знаю, как с таким жить. Двадцать лет, Петр… Маргарита писала мне двадцать лет. А я думал, что она меня забыла. Что вычеркнула меня, устроила свою жизнь, а она…
Он не договорил.
Я поднял конверт.
Обратный адрес Воронеж. Я поеду.
Зачем?
Потому что кто-то должен узнать правду. Если не вы то я.
…Маргарита Громова жила в пятиэтажке на окраине Воронежа. Квартира на первом этаже, окна с фиалками, кот на подоконнике. Я позвонил, не зная, что скажу.
Открыла женщина ровесница Артема. Светлые волосы в небрежный пучок, морщинки у глаз, взгляд настороженный, но не враждебный.
Вы Маргарита Андреевна?
Да. А вы кто?
Я протянул конверт.
Нашел ваши письма. Все вскрыты, прочитаны. И спрятаны.
Маргарита посмотрела на конверт так, словно он может укусить. Потом на меня.
Проходите.
Мы сидели на маленькой кухне, такой же тесной, как у меня. Чай остывал в чашках.
Двадцать лет я ему писала, помедлила она. Каждый месяц, иногда чаще. Ни одного ответа. Я думала он меня ненавидит. За то, что я тогда… отпустила его.
Отпустили?
Мы были вместе почти четыре года еще со студенчества. Он хотел жениться, а я… испугалась. Двадцать два года мне было, мне казалось, что вся жизнь впереди…
Попросила подождать. Он ждал. Полгода. Потом появилась она Лидия. Красивая, уверенная в себе. Я поняла проиграла.
Я молчал.
Когда они поженились, я уехала к тёте в Воронеж. Думала, забуду. Не забыла. Потом начала писать письма не чтобы вернуть, а просто… чтобы он знал, что я есть, думаю о нем.
А он так ни разу и не ответил.
Ни разу, Маргарита покачала головой. Теперь понимаю почему.
Я достал из сумки фотографию.
Она лежала на тумбочке у Лидии. «Артем и Маргарита. 1998».
Маргарита взяла снимок. Руки у нее дрожали.
Она хранила это у своей кровати?
Да.
Помолчали.
Знаете, наконец сказала Маргарита, я всю жизнь завидовала ей, женщине, что забрала у меня любимого. А теперь… теперь я ей даже сочувствую.
Прожить двадцать пять лет с человеком и каждый день бояться, что он вспомнит другую. Каждый день читать мои письма, прятать их. Это же ад свой собственный, руками сделанный.
Я встал.
Спасибо, что рассказали.
Подождите, Маргарита поднялась тоже. Зачем вам это нужно? Вы ведь не друг, не родственник…
Я колебался.
Меня обвиняют в ее смерти. Дочь Артема считает, что я хотел занять место матери.
И вы хотите доказать невиновность?
Я покачал головой.
Я хочу узнать правду. Остальное… приложится.
Я позвонил Артему по дороге домой сказал, что возвращаюсь. Он ждал на крыльце. Летний вечер, тени деревьев на траве.
Вы были правы, сказал я, подходя. Она действительно писала вам двадцать лет. Ни разу не вышла замуж. Ждала.
Он не отвечал. Только рука в кармане сжималась и разжималась.
В сейфе что-то лежит, сказал я. Вы постоянно шарите ключ. Как будто боитесь его потерять.
Пауза.
Пойдёмте.
Сейф стоял в его кабинете старый, тяжёлый, советский. Артем достал конверт. Почерк на нём был другой резкий, корявый. Почерк Лидии.
Она написала это за два дня до смерти. Я нашёл, когда готовил документы на похороны.
Я развернул лист.
«Артем. Если ты читаешь это, значит, меня уже нет и ты нашёл ящик. Я всегда знала, что так получится. И всё равно не смогла остановиться.
Я начала перехватывать её письма в 2004-м. Через пять лет после свадьбы. Ты стал чужим, немым. Я думала, разлюбил. Потом увидела первый конверт в ящике. Поняла она тебя не отпустила.
Я должна была показать тебе письмо. Спросить, почему. Но боялась. Боялась, что ты уйдёшь. Что выберешь её. Спрятала. Потом следующее, и следующее…
Двадцать лет я крала твою почту. Двадцать лет читала чужую любовь и ненавидела себя. Но остановиться не могла.
Я тебя любила так сильно, что растоптала всё: твой выбор, её надежду, свою совесть.
Прости меня, если сможешь. Я не достойна прощения, но всё равно прошу.
Лидия».
Я опустил письмо.
Анастасия в курсе?
Нет.
Она должна знать. Вы ведь понимаете это?
Артем отвернулся.
Она боготворила мать. Это… разрушит её.
Она уже разрушена, сказал я тихо. Потеряла мать, боится потерять отца. Потому и ищет врага.
Поэтому и наседает на меня. Ей враг нужен иначе придётся признать, что враг это боль. А с болью не посоревнуешься.
Артем молчал.
Если вы расскажете ей правду может возненавидит вас, на время. Но потом поймёт. Если промолчите никогда не простит. Ни вас, ни себя.
Он повернулся. Глаза мокрые.
Я не умею с ней говорить. После болезни Лидии мы даже не пробовали.
Научитесь. Сегодня.
Анастасия приехала через час. Я смотрел из окна как выходит из машины, как дергает резинку хвоста. Как замирает, увидев отца на крыльце.
Они говорили долго. Я не слышал слов только голоса. Сначала Анастасия кричала. Потом плакала. Потом молчала.
Когда дверь открылась, Анастасия вышла с письмом Лидии в руках. Лицо распухшее от слез. Но глаза другие не злые, потерянные.
Она подошла ко мне. Я ждал чего угодно.
Я удалила пост, сказала она. Написала опровержение. И… простите. Я была не права.
Я кивнул.
Я понимаю. Горе ожесточает.
Анастасия покачала головой.
Не горе. Страх. Я боялась остаться одна. Сначала мама ушла, потом отец стал чужим. А вы были рядом. Вы видели последние дни, знали маму по-другому, и я решила вы хотите занять ее место, украсть отца.
Мне чужого не нужно.
Я поняла. Теперь поняла.
Рука ее протянулась неловко, будто забыла как это делается. Я пожал её.
Мама… она была несчастна, да? Всю жизнь?
Я вспомнил письмо. Про двадцать лет страха и ревности. Про любовь-клетку.
Она любила вашего отца, ответил я после паузы. По-своему. Неправильно. Но любила.
Анастасия кивнула. Потом села на ступеньки крыльца и заплакала беззвучно.
Я сел рядом. Не обнимал просто был рядом.
Прошло две недели.
Меня восстановили на работе после того, как Анастасия сама позвонила главврачу. Репутация штука хрупкая, но иногда собирается по кусочкам.
Артем позвонил вечером так же, как впервые.
Петр Алексеевич, хотел поблагодарить.
За что?
За правду. За то, что не дали мне спрятаться.
Пауза.
Я уезжаю в Воронеж, сказал он. Завтра. К Маргарите. Не знаю, что скажу. Не уверен, что она меня примет. Но… попробовать должен. Двадцать лет слишком долгий гробовой молчок.
Я улыбнулся он не видел, наверное, но услышал.
Удачи вам, Артем Александрович.
Просто Артем.
Через месяц я увидел их случайно на рынке. Артем нес сумки, Маргарита выбирала помидоры. Обычная сцена двое людей покупают овощи. Но в их движениях было что-то своё: синхронность, легкость, по-настоящему.
Артем заметил меня. Помахал рукой в воздухе правой, не в кармане.
Я кивнул в ответ и пошел дальше.
В тот вечер я распахнул окно в своей комнате. Май пах сиренью и асфальтом. Простой московский запах. Живой.
Я подумал о Лидии о её ландышах, о ящике с письмами, о любви, ставшей тюрьмой. Подумал о Маргарите о двадцати годах ожидания, о письмах без ответа, о надежде.
Подумал об Артеме о его молчании, о ключе в кармане, о человеке, который наконец сделал выбор.
А потом перестал думать. Просто сидел у окна, слушал город и ждал сам не зная, чего.
Телефон зазвонил.
Петр Алексеевич? Это Артем. Просто Артем. Мы тут ужинаем. Маргарита пирог печёт. Может, присоединитесь?
Я посмотрел на свои квадратные метры тишины и на открытое в окно небо.
Буду через час.
Взял ключи, вышел.
Дверь за мной закрылась тихо. Над городом догорал закат тёплый, рыжий, суливший спокойное завтра…
