Михаил остановился: из-за старого раскидистого куста боярышника на него внимательно, с печалью глядела собака, которую он бы ни с кем не спутал.
Пыль на вьющейся просёлочной дорожке лениво поднималась, будто времени у неё ещё много. Михаил заглушил мотор древних «Жигулей» у покосившегося штакетника, но не спешил открывать дверцу: сидел, слушая, как дрожит под капотом двигатель.
Пятнадцать лет он не подходил к этому двору, обходил стороной всю деревню Соловьево. А вот приехал. Почему? Он и сам не мог объяснить. Может, хоть прощения попросить такой слабой надеждой, что самому неловко.
Ну что, старый дурак, глухо пробормотал он, доехал.
Он повернул ключ и мотор тут же затих. Тишина разлилась вокруг густая, томная, в ней слышались и запахи сухой степной травы, и далёкие детские крики. Отчётливо слышался лай собаки, где-то громыхнула калитка. Михаил всё медлил, будто ждал, что прошлое само выбежит ему навстречу.
В памяти всплыла старая сцена: она стоит у той самой калитки, машет ему вслед. Он тогда оглянулся только однажды и уже не увидел жеста, только её взгляд: печальный, склонённая вбок голова.
Я вернусь! крикнул он тогда.
Но не вернулся.
Он вылез из машины, поднял воротник куртки. Колени подогнулись. «Вот же смешно, промелькнуло, взрослый, прожил шестьдесят лет, а сердце боится встретиться с тем, от чего столько прятался».
Калитка больше не визжала смазали, значит. Валентина всегда говорила: «Этот скрип хуже зубной боли, Миша. Купи уже банку солидола». Он не купил.
Двор почти не переменился. Только яблоня согнулась, как старушка, а дом словно стал двое старше даже дыхание его стало тише. На окнах чужие занавески, не Валины.
Пошёл по утоптанной дорожке, к кладбищу за березняком, хотелось сказать то, что не смог выкрикнуть пятнадцать лет назад.
И тут остановился на месте.
Из-за старой берёзы смотрела рыжая собака с белой грудкой и узнаваемыми, удивлённо-золотыми глазами. Та самая Барса.
Барса? выдохнул он, боясь спугнуть.
Собака не двинулась ни к нему, ни от него. Молчала, только смотрела насторожённо и будто с укором, как бы спрашивала: «Где ты был все эти годы? Мы ведь ждали».
Михаилу стало не по себе. Сердце защемило.
Барса медленно поднялась, стараясь не шататься, подошла, понюхала его руку, отвела морду в сторону, но обиды в глазах не было. Как будто сказала: «Я тебя помню. Но пришёл ты поздно».
Ты меня помнишь, сказал он, конечно, помнишь…
Барса тихонько заскулила.
Прости меня, Валя, прошептал он, садясь у могильной плиты. Прости за то, что убежал, за то, что испугался и выбрал чужую дорогу. За то, что стал чужим и тебе, и Барсе.
Он долго говорил на холодном камне, рассказывал о годах чужих городов, о пустых гостиничных вечерах, о женщинах, с которыми не смогось, о звонках, которых так и не хватило духу сделать. Постоянно чего-то не хватало: то времени, то отваги, то надежды, что его помнят.
На обратном пути Барса шла следом. Не радуясь, но без обиды словно дала ему право снова быть частью дома.
У входа хлопнула дверь.
Вы кто? прозвучало строго.
На пороге стояла женщина лет сорока, в строгом платье, с лицом Вали. Волосы тёмные, собраны в хвост. Глаза такие же.
Я Михаил, прокашлялся он. Я тут раньше…
Знаю. Она прервала, Анна. Дочь. Не узнали?
Дочь Вали, от первого брака. Всматривается, во взгляде боль и недоверие.
Она спустилась, Барса тут же перешла к ней.
Полгода мамы нет, сказала Анна сухо. А где вы были? Когда она болела? Когда ждала? Когда верила?
Слов Михаил не нашёл.
Я… не знал…
Не знали? горько усмехнулась она. Письма мама ваши хранила. Адреса все знала. Вас найти несложно. Но не вы искали.
Он ничего не ответил. Первые годы писал часто потом всё реже, а потом затерялся в рабочих буднях и изменившейся жизни. Валентина померкла, как добрый сон, который забылся наяву.
Она… болела? с трудом спросил он.
Нет. Сердце… просто устало ждать.
От этих спокойных слов стало хуже, чем от крика.
Барса тихо повыла. Михаил закрыл глаза.
Последнее, что сказала мама, продолжила Анна, «Если вдруг Миша объявится, скажи, что я ему не в обиде. Я всё понимаю».
Она всегда понимала. А Михаил ни разу не попытался понять себя самого.
Барса? Почему она была там?
Анна смотрела мимо.
Она ходит туда каждый день. Приходит, ложится, ждёт.
Они ели молча. Анна рассказала: работает медсестрой, замужем но живёт отдельно, не сложилось. Детей нет, одна Барса: теперь для неё связь, память, опора.
Я могу… остаться на пару дней? спросил Михаил.
Анна смотрела долго.
А потом снова исчезнете?
Не знаю, честно ответил он.
Он остался. Неделю, две. Анна больше не спрашивала, когда он уедет, словно поняла он теперь сам на себя не похож.
Чинил забор, менял доски, нёс воду из колодца. Тело ломило, а душе становилось спокойно впервые за долгие годы.
Через неделю Барса подошла сама, легла рядом, положив голову на ботинок. Анна, улыбнувшись, сказала:
Простила вас.
Михаил посмотрел в окно на собаку, на старую яблоню, на дом, который до сих пор был полон Валиного света.
А ты? спросил он у Анны.
Анна долго молчала.
Я не мама. Мне сложнее простить. Но… попробую.
Барса продолжала уходить на рассвете, ложилась возле того креста, часами лежала. Михаил сначала не придавал этому значения, потом понял это её верность, память. Люди, бывает, заглушают боль а собаки помнят, любят и ждут.
В тот день тучи низко висели над деревней, с утра моросил дождь, к вечеру грянуло: шквал, ливень, гром, резкий сильный ветер. За окнами деревья гнулись, громыхало так, что звенели стёкла.
Барсы нет, встревожилась Анна. Она обычно возвращается раньше. А сейчас уже почти десять…
Михаил выглянул дождь плотной стеной, молнии вспыхивают.
Может, переждёт под навесом… начал он, но его голос прозвучал неуверенно.
Она старая, Анна сглотнула. В такую погоду… я переживаю.
Есть зонт?
Конечно. Она протянула ему голубой зонт с ромашками. Вы что, прямо сейчас пойдёте?
Если она там, не уйдёт. Надо выручить. В её возрасте промокать к беде.
Он накинул куртку. Дорогу к кладбищу размыло водой, фонарик едва пробивал темноту, зонт выворачивало ветром. Михаил шёл, ругался, но всё равно шёл.
Вот ведь, шестьдесят лет, суставы хрустят Может и простыну к утру. Но идти надо иначе нельзя.
Калитка хлопала от ветра. Михаил вошёл, посветил вперёд и увидел Барсу. Она лежала, прислонившись к кресту, вся дрожащая и мокрая. Подошёл, сел в грязь рядом.
Девочка… Что ж ты
Барса устало подняла глаза: «Я не могу её бросить. Я помню».
Мама ушла, едва не плача, выговорил он. А ты осталась. Мы теперь вместе, слышишь? Не одна
Он снял куртку, завернул Барсу, осторожно поднял. Она не сопротивлялась.
Прости нас, Валя, прошептал он в сырую темень. Прости, что опоздали. Прости и её, потому что не разлюбила
Дождь стух только утром. Михаил провёл всю ночь у печки, не отпуская Барсу, гладил, уговаривал, шептал нежности. Анна принесла тёплого молока. Собака чуть пригубила.
Она больна? спросила Анна.
Нет Просто устала.
Барса прожила ещё две недели: тихо, рядом, не отходя от Михаила дальше метра. Будто дорожила каждым мигом.
Он видел она сдаёт. Всё больше лежала, дольше смотрела мимо. Но в её взгляде был только покой и будто благодарность. Наверное, знала: теперь можно спокойно уходить.
Барса ушла на рассвете. Легла у крыльца, приложила голову к лапам и уснула. Михаил нашёл её на заре.
Похоронили её рядом с Валей. Анна сразу согласилась: «Мама бы улыбнулась».
Вечером Анна протянула ему вязанку ключей.
Думаю, мама хотела бы, чтобы вы остались. Дом не должен быть пустым.
Михаил посмотрел на старый, потемневший металл: этот ключ давно лежал у него в кармане, и он тогда ушёл, не обернувшись.
А ты? тихо спросил он. Хочешь?
Анна тяжело вздохнула.
Да. Хочу. Мне ведь нужен папа. А дому хозяин.
Отец… Он боялся этого слова всю жизнь, не потому что не желал, а потому что не умел. Но раз жив всему можно научиться.
Хорошо, сказал Михаил. Останусь.
Через месяц городская квартира была продана, и Михаил всерьёз поселился в Соловьево. Садил огород, латал крышу, красил стены, по вечерам пил чай у лампы. Тишина стала родной.
Он часто ходил на кладбище, рассказывал Валентине и Барсе про день, про мелочи, про деревню, про себя.
Порой ему казалось они слышат. И эта тишина становилась светлой, будто и вправду не один.
Иногда самое важное не исправить прошлое, а сделать настоящее достойным памяти о том, кого любил. Время не вернёшь, но можно научиться быть рядом по-настоящему хотя бы сейчас.
