Дожить до золотой свадьбы будто во сне
Уже двадцать пять лет минуло, как вместе шагают по жизни Людмила и Иван. Ей пятьдесят, а ему на пару лет больше будто в калейдоскопе дни летят, а жизнь как сон, где все один раз и навсегда, и повторяется вновь, но каждый раз по-другому. В селе их жизнь шла как у всех: дом, скотина, поле, работа в пыльной родной конторе. Сын, Матвей, давно уже в Москве: окончил техникум, трудится на Медногорском заводе, редкий гость, а когда приезжает румянец у Людмилы, будто двадцать лет не миновало.
Как-то раз явился и привёз загадочную спутницу:
Познакомьтесь, мам, папа, вот Аксинья. Жениться думаем, только заявление в ЗАГС подадим.
Аксинья, смущённая, плечи покатые, здоровается тихо и будто тает. Людмила хлопочет, столывает, причудливо двигает посуду, словно печенюшки оживут. Коровай, сыр, огурчики, грибочки… Всё в каком-то липком, медовом свете, слова залипают на языке.
Девушка понравилась, как из старинной сказки родители благословили, сердце у Людмилы в пазухе трепещет, словно снегирь по весне. Потом уехали, и Матвей только по телефону звонит к лету свадьба, всё как положено.
Людмила и сама бы радовалась, да вот в последнее время снится ей странное: будто бы любовь её нашла через пятьдесят лет ни к Ивану, ни к дамскому портному, а к соседу Михаилу, другу мужа, бродяге с суровым взглядом. Всё вокруг будто бы растворяется: вот дом качается, вот облака в чайнике плавают, а Михаил с бутылкой армянского коньяка, словно герой из другой жизни.
Жена Михаила, Марина проводница, летает на поезде от Урала до самого Байкала, бывает дома только на десять дней. Дочка их Вера живёт в Туле, иногда с пакетами продуктов, а разговоры будто по радио, далеко и неясно.
Однажды заносит Михаила в гости:
Иваныч, глянь, какой изумительный шуруповёрт взял на Садоводе! вскочил Иван и унесся в кладовку, а в этой паузе останавливается время: Михаил обнимает Людмилу нежно, по-звериному, словно они в зыбкой стране недосказанностей.
Дверь хлопнула Людмила вытирает стол, не осмеливается взглянуть на мужа, но знает: глаза как у зайца, бегают. Иван ничего не замечает. Смеются, пьют по рюмке, и Людмила уходит в комнату, глядит на себя в зеркало: «Ах ты, Людка, постарела, а глаза всё не могут солгать живые, смеются!».
В селе её называли красавицей: широкая грудь, круглое лицо, щёки румяные. Знала себе цену: нарисуется, наденет сарафан алый, каблуки да нитку жемчуга и среди хоровода соседок самая первая.
А Михаил давно по ней вздыхал: суровый, руки крупные, взгляд такой, что можно сбиться с дороги. Она, идучи за хлебом, так и очутилась в его объятиях; даже не понимает почему так, как в детстве во сне снилось.
Люд, помоги сварить пельмени, без Марины руки не те, приглашает Михаил.
Стоит, голова немытая, губы не накрашены будто всё наперекосяк. Но вдруг ловит себя на том, что уже на крыльце, а дальше поцелуи, такие, что не хочется возвращаться ни в реальность, ни в дом.
Магазин никуда не денется, шепчет Михаил, варит не только пельмени, но и свою тоску.
Она не сопротивляется, на сердце пусто, и слова ласковые от мужа давно не слышит; почему бы и не заслужить себе глоток счастья, даже если всё вокруг плавится, как сахар на сковородке?
Так продолжались их встречи. Слухи ползли по селу, как кошки по крыше. Однажды Иван спрашивает куда, мол, ходишь, и почему так долго за хлебом. Людмила выкрутилась: объясняла, как Михаилу пельмени варить, а там и Вера приехала тоже замуж, новая жизнь впереди.
А Михаил уже не прячется: «Ну, поймают скажем прямо: любовь! Пусть Маринка к машинисту, а Иван», замолкает, целует Людмилу.
Миш, нам с тобой под пятьдесят, а мы, как школьники.
Любви все возрасты покорны, улыбается Михаил, и чувство вины улетает, растворяется в чахоточной русской печке.
Встречались они потихоньку, а однажды чуть не попалась Людмила: Иван заглянул к соседу, а она пряталась в бане, сердца всех троих бешено колотились, будто капустные кочаны в бурю.
Вечером Иван строго:
Всё знаю. Генка видел, как к Мишке бегала. У нас юбилей через три дня: гости, столы, праздник, а ты невеста чужого сада!
Прости, Ваня, не знаю что со мной, слёзы, стыд. У вас ведь, мужиков, тоже бывает
После юбилея всё: гуляем и развод!
Наступил день юбилея. За столом грузди, селёдка, холодец, стеклянные пиалы с разносолами, лица гостей будто в тумане. Людмила в новом платье, жемчуг горит, глаза от теней сияют. Смотрит на Михаила сидит, один, жена поезда бороздит.
Гости перешёптываются: все всё знают, но тосты льются за счастье, за долгую любовь, за дважды по двадцать пять лет. Михаил говорит речь, потом разливает водку, хлопает по столу
После веселья, наконец, разговор с Иваном: развод, стыд, трещины по зеркалу жизни. Людмила плачет. Любила мужа, но как будто время всё спутало: одна нить обрывается, другая ещё держит.
Прости, Ваня, была дура, стыдно мне, обещаю всё изменится, ради сына, ради внуков будущих Жизнь ведь длинная.
Иван сердце своё открыл простил. Сын женился, внуки появились, радость вернулась простая, крестьянская. Михаил так и бегал по деревне: то к Татьяне-вдове, то ещё к кому. К Ивану больше не заходит дружба выгорела.
А Марина вышла на пенсию, ругаются, скандалят с Михаилом, соседские уши заборы закладывают, но что поделаешь в каждой избе свои сказки, свои сонные песни.
Вот такая закольцованная история то ли явь, то ли сон, где всё перемешалось: любовь, измена, прощение и семейные гульбишки. У каждого свой позолоченный век. А может, это всё лишь сон на опушке вековых сосен, а проснёшься и всё совсем иначе?..
