Зима 1987 года Вот уж была такая зима, про которую люди вспоминают не столько морозы, сколько очереди. Снег лежал сугробами, но город просыпался до того, как снег начинал хрустеть под ногами. В пять утра у гастронома в нашем микрорайоне окна были ещё тёмные, а очередь уже стояла.
Никто толком не знал, что сегодня завезут. Кто-то слушал, будто завезли мясо и молоко. Люди приходили с пустыми бутылками в авоськах, в толстых ватниках, с усталыми лицами. Становились друг за другом, спокойно, будто всю жизнь так делали.
В шестой по счёту оказалась Мария Громова. Тогда ей было тридцать восемь, работала она на швейной фабрике. Завела будильник на полчетвертого, выпила кофе на кухне впотьмах и тихо вышла из квартиры, чтобы не разбудить мужа он спал с надеждой, что, может, сегодня на столе появится что-то новое.
Очередь росла быстро. Переписали, как водится, список на кусках бумаги, номера держал в памяти кто-то из старожилов очереди. Кто-то бегал домой и возвращался в свою очередь. Чай наливали из термоса, шутили коротко и зло, чтобы не слишком думать о положении. Никто не жаловался вслух всё равно толку не было.
И вот где-то на середине очереди Мария увидела её.
Стояла чуть поодаль, спиной к холодной стене гастронома. Невысокая, в тонком платке, крепко завязанном под подбородком, и в старом пальто, слишком тонком для такой стужи. За худой рукой болталась авоська. Явно дрожала от холода.
Это была тётя Валентина.
Мария узнала её сразу жила через два подъезда. Недавно, два месяца назад, овдовела. Муж умер внезапно, и с тех пор её редко видели на улице. Сегодня стояла молча, опустив взгляд, одна-одинёшенька.
Тётя Валентина! позвала Мария.
Пожилая женщина с трудом подняла голову, будто не ожидала услышать знакомый голос. Увидела Марию, слабо улыбнулась.
Мария посмотрела на свой номер в очереди пятнадцатый. Потом снова на старушку.
Идите сюда, тётя Валентина. Встаньте на моё место, не стойте на таком морозе.
Тётя Валентина пробовала отмахиваться, но Мария уже отошла в сторону. Остальные молча кивнули или сказали: «Пусть, мамочка». Тётя Валентина заняла Мариино место, а сама Мария встала дальше, почти в самом конце.
Прошло ещё минут сорок. Очередь двигалась медленно как всегда. Наконец открыли двери, и слух разнёсся быстро, без оглядки: молока и яиц хватит только на первые двенадцать человек.
Мария тут же поняла ей уже ничего не достанется. Но всё же сердце согревало: тётя Валентина теперь была в начале, и сегодня не уйдёт ни с чем.
Куда же ты, Мария? Вернись, это твоё место. Я женщина старая, мне много ненадобно, закричала вслед тётя Валентина.
Не волнуйтесь, тётя Ва́ля. Я уступила вам с душой. Мне ничего, дождусь следующей завозки, ответила спокойно Мария.
Родная, приходи на моё место. Я уйду и всё, не надо мне, снова пыталась её отговорить старушка.
Люди смотрели на них с каким-то уважением и изумлением: в те годы добрых поступков было всё меньше, а голодный желудок заставлял думать о себе.
Мария подошла ближе, обняла за локоть.
Тётя, ну не уезжайте. Давайте вместе постоим, что дадут поделим. Только не уходите с пустыми руками, не могу так.
Старушка кивнула. Они прижались друг к другу не столько для разговора, сколько чтобы согреться. Две невысокие фигуры, держась под руку, стояли, пока очередь не подошла к прилавку.
Когда дошли до продавщицы, осталась всего одна порция: бутылка молока, несколько яиц, да маленький кусочек мяса. Мария сразу сказала:
Разделим пополам.
Продавщица долго глядела на их покрасневшие от холода руки, на то, как старушка опирается на Марию, на то, как они не торопятся, будто главное тут вовсе не продукты. Потом молча опустила весы, чуть прикрыла окно прилавка, чтобы люди сзади не видели, и достала из-под стойки последнюю бутылку, отложенную «на всякий случай». Молча положила в корзину.
Пополам порезала мясо, упаковывала обеим, завязала пакеты крепко.
Так будет правильнее, тихо сказала. Всем понемногу достанется.
Мария хотела что-то ответить не смогла. Тётя Валентина склонила голову и прошептала: «Дай вам Бог здоровья», и этот тихий голос сразу затерялся в гуле магазина.
Продавщица махнула рукой:
Идите домой, девочки, хватит мёрзнуть.
Они вышли на свежий снег, не оглядываясь назад. Метель кружила мелкими хлопьями. Очередь почти исчезла, но те, кто видел эту сцену, запомнили.
История эта немного кому известна. Она осталась только между теми, кто был в тот морозный рассвет у гастронома. Переходила потом из уст в уста: «Слыхала, что было однажды в очереди?» такими словами начинались те рассказы. Никто не превращал это в подвиг, лишь память.
Потому что тогда очереди были не только за едой. Это были очереди за человеческим теплом: по взгляду узнавали друг друга, держали место, уступали слабым и уставшим. Из малого рождалось что-то похожее на обычную жизнь.
История Марии Громовой и тёти Валентины лишь одна из многих. Подобное случалось по всей стране у бесконечных гастрономов ранними холодными утрами. Не всегда у всех всё складывалось хорошо. Но доброты было столько, чтобы запомнить.
Потому что в те годы, среди дефицита, одного не перевелось человеческости.
Если эта история напомнила вам о чём-то своём напишите, что помните. Есть рассказы, которым достаточно быть рассказанными дальше.
