Прошли года, и теперь всё это вспоминается иначе, будто листаешь страницами старого семейного альбома: вещи, казавшиеся тогда такими незначительными, теперь обрели иной вес.
В тот вечер я только сбросила с себя тяжелые сапоги, поставила самовар на огонь, когда на экране телефона замигало сообщение от начальницы Марии Сергеевны: «Сможешь завтра выйти за Олю? Она слегла с температурой, а менять её некому». Руки были ещё влажные после умывальника, и экран сразу покрылся мутными пятнами. Вытерла ладони о кухонное полотенце, посмотрела на календарь: завтра единственный вечер, когда я обещала себе лечь пораньше, ни на что не отвлекаться. С утра надо было сдавать отчет, а в голове гудело, будто трамвай по мостовой.
Пальцы быстро набрали: «Не смогу, у меня…», но на этом я остановилась. В груди поднялось знакомое чувство если откажусь, значит, подвела, значит, не такая, как ждут. Стерла, написала коротко: «Да, выйду». Нажала «отправить».
Самовар зашумел. Я налила себе крепкого чаю, села на табурет у окна и открыла свою записную книжку в телефоне, названную просто «Доброе». Уже стояла сегодняшняя дата и свежий пункт: «Закрыла смену за Олю». В конце поставила скромный плюсик, будто это способно что-то внутри уравновесить.
Эта записка жила со мной уже почти год. Я завела её ранним январём, когда после новогодней суеты показалось особенно пусто, и захотелось иметь хоть какое-то свидетельство, что дни не исчезают бесследно. Тогда я вписала: «Подвезла Галину Тимофеевну к врачу». Галина Тимофеевна с пятого этажа шла медленно, держась за сумку с анализами, боялась общественного транспорта. Позвонила: «Ты же на машине, выручай, а то опоздаю». Я отвезла её, подождала в машине, пока она сдаст кровь, и вернула домой.
На обратном пути заметила за собой раздражение: опаздывала на работу, в голове крутились мысли о чужих жалобах и очередях. Это раздражение было постыдным, я его проглотила и утонула в чашке кофе на заправке. А в записке потом написала аккуратно, будто ничего личного там не было.
Февраль. У сына командировка, он привёз ко мне внука Павлушу весь уши да энергия, «бабушка, посмотри», да «а давай»… Любила его до боли, но к вечеру руки дрожали от усталости, а голова шумела, как после шумного застолья.
Уложила ребёнка, перемыла посуду, пособирала разбросанные игрушки (утром Павлуша их опять вывалит), а когда сын приехал забирать сказала: «Я, знаешь, устала». Он улыбнулся, будто это была шутка: «Бабушка же». Поцеловал в щеку. В книжке появилось: «Просидела с внуком два дня». Поставила рядышком сердечко будто это о любви, а не о необходимости.
Наступил март, и вдруг звонит двоюродная сестра Лидия: «Деньги нужны, до аванса не дотяну, лекарства купить надо». Я понимала. Перевела ей рубли, не спрашивая, когда вернёт. Потом сидела на кухне, прикидывала, хватит ли на новую куртку ведь старая уже протёрлась на локтях. Куртку пришлось отложить. В записи появилось: «Выручила Лидию». Не дописала, что отказалась от своего. Решила, что это мелочь, недостойная отдельной строки.
В апреле молодая коллега Наташа с опухшими красными глазами закрылась в уборной и не выходила. Тихо плакала, всё повторяла: её бросили, она никому не нужна. Я постучала: «Наташа, выйди, я с тобой». Потом мы сидели на лестнице, пахло свежей краской, я слушала, как она говорит одно и то же. Пропустила свою лечебную гимнастику для больной спины… Вернувшись домой, легла, почувствовала, как тянет поясницу, и снова ругала себя: не могу сказать «мне пора». В «добром» появилась запись: «Выслушала, поддержала Наташу». Имя написала, чтобы было теплее. Не написала, что опять отменила своё.
В июне отвозила коллегу Ирину с сумками на дачу: у неё машина сломалась. Всю дорогу она ругалась по громкой связи с мужем, не спросила, удобно ли мне. Молча глядела в окно. На даче она быстро выгрузила коробки: «Спасибо, ты же всё равно мимо едешь». А мне назад по пробкам, домой только к полуночи добралась, так к маме и не зашла она потом обиделась. В книжке написала: «Подвезла Ирину на дачу». Слово «мимо» долго крутила в голове, не давало покоя.
В августе среди ночи звонок: мама Мария Егоровна тревожным голосом: «Плохо мне, давление, боюсь». Я тут же оделась, вызвала такси по пустынной Москве, поехала через ночные улицы. В её квартире стоял душный воздух, таблетки рассыпаны по блюдцу, тонометр. Укоротила ей давление, посидела рядом, дождалась, когда уснёт. Утром сразу на работу, даже домой не заехала. В метро клонило в сон так, что боялась проехать свою остановку. В записи появилась строчка: «Ночью была у мамы». Восклицательный знак поставила, но тут же стёрла слишком громко.
К осени список разросся, как бесконечная катушка ниток: чем длиннее он становился, тем сильнее я ловила себя на странной мысли как будто живу не свою жизнь, а только сдаю бесконечный отчёт. Словно любовь измеряется чеками, и я эти чеки коплю на случай: «А вообще, что ты для других делаешь?»
Пыталась вспомнить когда был в этом списке хоть один пункт о себе? Не «для неё», а действительно про себя? Всё про других, про их нужды, мольбы, желания. Своё казалось прихотью, не всерьёз.
В октябре произошла простая, но болезненная сцена будто остриё в сердце. Пришла к сыну передать документы, которые он просил напечатать. Стою в прихожей, держу папку, а он ищет ключи, говорит по телефону, внук бегает, просит включить мультик. Сын, не отрываясь: «Мам, раз пришла, заедь ещё в магазин: молоко и хлеб возьми у меня руки не доходят». Я, даже не сразу сообразив, выдавила: «Вообще-то я тоже устала». Он пожал плечами: «Ну ты же можешь. Ты всегда всё можешь». И вернулся к разговору.
Это было не просьба, а словно приговор. Почувствовала, как внутри что-то закипает и застывает и вместе с этим стыд: за то, что хочется сказать «нет», за свою вдруг проснувшуюся неудобность.
Всё равно заехала, купила, привезла. «Спасибо, мам» ровно, как галочку поставил. Я улыбнулась как всегда и пошла домой.
Дома записала: «Купила продукты». Смотрела на эти слова, а ладони дрожали уже не от усталости, а от злости. Поняла: этот список уже не поддержка, а цепь.
В ноябре наконец записалась к врачу: спина болела так, что на кухне не выстоять. Через «Госуслуги» выбрала утро субботы только чтобы не отпрашиваться. В пятницу вечером звонит мама: «Завтра заедешь? Надо в аптеку, вообще, одной страшно». Я, набрав воздух: «У меня приём у врача». Мама помолчала, потом с укоризной: «Ну, значит, не особо нужна».
Эта фраза всегда работала безотказно: я тут же кидалась оправдываться, откладывала свои дела. Уже открыла рот обещать, что после врача всё равно заеду, но вдруг остановилась. Внутри была уже не решимость, а просто усталость, как будто свою жизнь впервые увидела по-настоящему. Тихо сказала: «Мам, после обеда приеду. Врач важен».
Мама вздохнула тяжело и этим вдохом было всё: привычка, обида, давление. Спала я плохо: всё снился лабиринт с захлопывающимися дверями, бегу с папками, нигде не успеваю. А утром собралась, сварила себе овсянки, выпила таблетки из старой аптечки которые всегда держала «на чёрный день» и пошла к врачу. Сидела в очереди, прислушивалась к чужим разговорам всё анализы, пенсии… И думала не о диагнозе, а о том, что впервые делаю что-то просто для себя.
После врача поехала к маме, как обещала. Купила в аптеке ей лекарства, поднялась на третий этаж. Молча меня встретила, только спросила: «Ну что, сходила?» «Сходила. Мне надо было». Мама вдруг посмотрела на меня долго, будто впервые увидела во мне не привычную функцию, а человека. Потом отвернулась. Домой я шла с непривычным облегчением даже не радость, а просто пространство внутри.
Под конец года стала ждать выходных не как отдыха, а как возможности. В субботу утром сын опять: «Можешь забрать Павлушу на пару часов? Мы уходим по делам». Я уже хотела согласиться, но вдруг остановилась: ведь этот день хотела посвятить себе, поехать в центр, в музей. Просто бродить меж картин, помолчать, чтобы никто не спрашивал, где носки и что к ужину купить.
Написала: «Сегодня не смогу. Запланировала свои дела». Сразу убрала телефон экраном вниз, будто так было легче выстоять.
Ответ пришёл быстро: «Ну ладно. Ты что, обиделась?» Захотелось всё объяснить, оправдаться, но поняла, что длинные объяснения всегда превращаются в торг. Просто ответила: «Нет. Мне важно».
Собралась спокойно: выключила утюг, выключила газ, взяла кошелёк, карту. На остановке стояла среди людей с авоськами и впервые почувствовала: никого срочно спасать не надо. От этого было странно и хорошо.
В музее ходила неторопливо, смотрела на лица на портретах, на свет в окнах на картинах, училась быть внимательной не к чужим просьбам, а к себе. Выпила кофе в буфете, купила открытку положила в сумку. Плотная, шершавая приятно держать.
Вернувшись домой, не кинулась сразу за телефоном. Сначала сняла пальто, повесила его, вымыла руки, поставила чайник. Потом села и открыла «Доброе». Прокрутила вниз.
Долго смотрела на пустую строчку. Потом написала: «Съездила в музей одна. Позаботилась о себе».
Впервые захотелось разделить листок на две части. Слева: «Для других». Справа: «Для себя». В той новой колонке пока была всего одна запись, но, глядя на неё, почувствовала себя не хорошей или плохой, а просто собой, имеющей право быть. Телефон завибрировал, но я не спешила: спокойно налила себе чай, сделала глоток. Мама написала коротко: «Как ты?»
Ответила: «Всё нормально. Завтра заеду, хлеб привезу. Сегодня была занята». Поставила телефон экраном вверх в комнате было тихо, и в этой тишине наконец появилось место и для меня самой.
