Сиделка для вдовца
Месяц назад её наняли ухаживать за Марией Степановной Арбузовой женщиной, которую инсульт приковал к кровати. Месяц она переворачивала её каждые два часа, меняла простыни, следила за капельницами.
А три дня назад Марии Степановны не стало. Тихо, во сне. Врачи поставили диагноз: повторный приступ. Никто не виноват.
Никто, кроме сиделки. Так считала дочь покойной.
Зина потерла тонкий белый шрам на запястье след от ожога ещё с первых лет работы в районной поликлинике. Пятнадцать лет назад молодая, неосторожная. Теперь ближе к сорока, разведена, сын живёт с бывшим мужем. И с репутацией, которую вот-вот разрушат.
Тебе ещё и сюда не стыдно приходить?
Ксения появилась из ниоткуда. Волосы собраны в тугой хвост так туго, что у висков поседело. Глаза красные от недосыпа. Впервые она казалась старше своих двадцати пяти.
Я хотела попрощаться, спокойно сказала Зина.
Попрощаться? Ксения понизила голос почти до шёпота. Я знаю, что ты натворила. Все узнают.
И ушла туда, к гробу, к отцу, стоявшему с каменным лицом и с правой рукой в кармане пиджака.
Зина не стала догонять. Не пыталась оправдываться. Уже всё поняла: чтобы ни случилось виноватой сделают её.
Пост Ксении появился через два дня.
Моя мама ушла при странных обстоятельствах. Сиделка, которую наняли заботиться о ней, возможно, ускорила её уход. Полиция не хочет заниматься этим делом. Но я добьюсь правды.
Три тысячи перепостов. Комментарии в основном слова поддержки. Некоторые с призывами «найти эту нелюдь».
Зина читала пост в маршрутке, возвращаясь из поликлиники. Точнее, с места, где раньше подрабатывала.
Зинаида Павловна, вы же понимаете, сказал главный врач, не глядя в глаза. Такой резонанс Пациенты беспокоятся. Персонал нервничает. Временно. Пока всё не уляжется.
Временно. Зина уже знала, что это значит: навсегда.
Комната с кухней и совмещённым санузлом встретила её тишиной. Всё её царство после развода двадцать восемь квадратных метров на третьем этаже без лифта. Достаточно, чтобы выжить. Недостаточно, чтобы жить.
Телефон зазвонил, когда она ставила чайник.
Зинаида Павловна? Это Илья Арбузов.
Она чуть не уронила чайник. Его голос низкий, с хрипотой она запомнила. Месяц он почти не говорил с ней, пока она ухаживала за женой. Но когда говорил она ловила каждое слово.
Слушаю.
Мне нужна ваша помощь. Вещи Марии я не могу. Ксения тем более. Вы единственная, кто знает, где что лежит.
Зина помолчала. Потом сказала:
Ваша дочь обвиняет меня в убийстве. Вы знаете?
Долгая, тяжёлая пауза.
Знаю.
И всё равно звоните?
Всё равно.
Любой бы отказался. Но что-то в его голосе не просьба, а почти мольба заставило её ответить:
Завтра в два часа.
Дом Арбузовых стоял за городом двухэтажный, просторный и теперь пустой. Зина помнила его совсем другим суетой медсестёр, писком приборов, включённым телевизором в комнате Марии. Теперь на каждом этаже легла тяжелая тишина.
Илья встретил сам. Почти пятьдесят, седина на висках, широкие плечи и измученная осанка, которой месяц назад не было. Правая рука в кармане. Там что-то металлическое. Ключ?
Спасибо, что приехали.
Не за что. Я делаю это не ради вас.
Он вскинул бровь.
А ради кого?
«Ради себя, подумала она. Чтобы понять, что происходит. Почему вы молчите? Почему не защитите меня, хоть знаете, что я ни при чём».
Вслух только:
Ради порядка. Где ключи от комнаты?
В комнате Марии ещё пахло ландышем сладковатым удушливым запахом. Духи. Аромат врос в стены.
Зина работала методично: разбирала шкафы, складывала одежду, сортировала бумаги. Илья не заходил остался внизу. Она слышала его шаги: из угла в угол, из угла в угол.
На тумбочке фотография. Зина взяла её, чтобы убрать и замерла. На снимке молодой Илья лет двадцати пяти. Рядом с ним женщина. Светловолосая, улыбающаяся. Не Мария.
Зина перевернула снимок. На обороте выцветшая надпись: «Илюша и Лара. 1998».
Странно. Зачем Мария хранила фото мужа с другой женщиной у своей кровати?
Она убрала фотографию в сумку и продолжила. Присела, потянулась за коробкой и наткнулась пальцами на что-то деревянное.
Шкатулка. Деревянная, без замка. Крышка приоткрылась.
Внутри конверты. Десятки, сложенных аккуратными стопками. Всё одним почерком округлым, женским. Все аккуратно открыты и потом снова заклеены.
Зина взяла верхний. Адресат: Арбузов Илья Андреевич. Отправитель: Л.В. Мельникова, город Самара.
Дата ноябрь 2024 года. Месяц назад.
Она перебрала все конверты. Самый старый с 2004 года. Двадцать лет кто-то писал Илье а Мария все письма перехватывала.
И хранила. Не выбрасывала, а берегла. Почему?
Зина поднесла конверт к носу. Тот же ландыш. Мария держала их в руках. Читала. Перечитывала по заломам видно.
Положила шкатулку на кровать и села рядом. Руки тряслись.
Это меняло всё.
Илья Андреевич.
Он поднял голову. Сидел за кухонным столом, перед ним нетронутая кружка чая. За окнами газон и сады.
Всё?
Нет, она положила конверт перед ним. Кто такая Лариса Мельникова?
Лицо изменилось. Не побледнело окаменело. Рука в кармане сжалась.
Где вы это нашли?
Шкатулка под кроватью. Там их сотни. За двадцать лет. Все раскрыты и опять заклеены. Все спрятаны вашей женой.
Он молчал долго, нестерпимо долго. Потом встал, подошёл к окну, отвернулся.
Вы знали? спросила Зина.
Узнал. Три дня назад. После похорон. Разбирал её вещи сам. Нашёл шкатулку.
И молчите?
А что говорить? он резко развернулся. Жена двадцать лет крала мою почту. Прятала письма от женщины, которую я любил до неё.
Хранила как трофеи или в наказание себе не знаю. И теперь мне объяснить это дочери? Которая мать боготворила?
Зина встала.
Ваша дочь винит меня, что я укоротила жизнь вашей жене. Из-за этого меня уволили. Имя полощут в интернете. А вы молчите, потому что боитесь правды?
Он шагнул ближе. В глазах усталость.
Я молчу, потому что не знаю, как с этим жить. Двадцать лет, Зинаида. Двадцать лет Лариса писала мне а я думал, что она забыла. Вышла замуж, родила детей А она
Он не договорил.
Зина подняла конверт.
Обратный адрес Самара. Я поеду туда.
Зачем?
Потому что кто-то должен узнать правду. Если не вы так я.
Лариса Мельникова жила в пятиэтажке на окраине Самары. Квартира первая, окна с геранью, кошка на подоконнике. Зина позвонила в дверь, не зная, что скажет.
Открыла женщина ровесница Ильи. Светлые собранные волосы, морщины у глаз. Взгляд настороженный, но не враждебный.
Вы Лариса Владимировна?
Да. А вы?
Зина протянула конверт.
Я нашла ваши письма. Все. Прочитаны и спрятаны.
Лариса смотрела на конверт, будто он может укусить. Потом взглянула на Зину:
Заходите.
Они сидели на крошечной кухне. Чай остывал в чашках.
Двадцать лет писала ему, Лариса запнулась. Каждый месяц. Иногда чаще. Ни ответа. Думала, что он меня ненавидит. За то, что отпустила.
Отпустили?
Лариса сжала чашку:
Мы были вместе три года, с института. Он хотел жениться. А я испугалась. Мне было двадцать два. Казалось, вся жизнь впереди.
Сказала: подождём. Он ждал. Полгода. Потом появилась Мария красивая, уверенная, знает, чего хочет. И я проиграла.
Зина молчала.
Когда они поженились, я поехала к тёте в Самару. Думала, забуду. Не забыла. Через пять лет начала писать. Не чтобы вернуть просто чтобы он помнил: я есть, я думаю о нём.
Он ни разу не ответил.
Никогда, Лариса грустно улыбнулась. Теперь понимаю почему.
Зина вынула фотографию:
Это было у неё на тумбочке. «Илюша и Лара. 1998».
Лариса взяла снимок, пальцы дрожали.
Она хранила это У себя?
Да.
Молчание.
Знаете, сказала Лариса, я всю жизнь ненавидела её. Женщину, которая забрала мою любовь. А теперь жалко её.
Двадцать пять лет бояться, что муж помнит другую. Каждый день читать мои письма и прятать их Это ад. Её личный, сделанный ей же ад.
Зина поднялась.
Спасибо, что рассказали.
Зачем вам всё это? Вы же не родственница.
Зина задумалась.
Меня обвиняют в её смерти. Дочь Ильи считает, что я пришла занять её место.
Вы хотите доказать, что невиновны?
Зина покачала головой.
Я хочу просто узнать правду. Остальное приложится.
Позвонила Илье по дороге сказала, что возвращается. Он ждал на крыльце. Солнце садилось, длинные тени легли на траву.
Вы были правы, сказала Зина, подходя. Она писала вам двадцать лет. Не вышла замуж. Ждала.
Он не ответил. Только рука в кармане сжалась и разжалась.
У вас что-то в сейфе, сказала Зина. Вы часто трогаете ключ, будто боитесь его потерять.
Он помедлил.
Пойдёмте.
Сейф стоял в кабинете старый, тяжёлый, советский. Илья открыл его и достал конверт с другим, резким почерком почерком Марии.
Она написала это за два дня до смерти. Нашёл, когда искал документы для похорон.
Зина развернула письмо плотный лист, исписанный до самого края:
«Илья. Если ты читаешь это, значит, меня уже нет, и ты нашёл шкатулку. Я знала, что однажды это случится. Но остановиться не могла.
Я начала перехватывать её письма с 2004-го. Через пять лет после свадьбы. Ты стал другим холодным, отдалённым. Я думала, что разлюбил. А потом нашла первое письмо в ящике. Поняла.
Она тебя не отпустила. Никогда.
Я должна была показать тебе это письмо. Спросить. Но боялась, что уйдёшь, выберешь её. Я спрятала письмо. Потом следующее. И ещё.
Двадцать лет я крала твою почту, читала чужую любовь к тебе. И ненавидела себя. Но остановиться не могла.
Я любила тебя так сильно, что разрушила всё: твою возможность выбора, её надежду, свою совесть.
Прости меня, если сможешь. Знаю, не заслужила. Но всё равно прошу.
Мария».
Зина опустила письмо.
Ксения знает?
Нет.
Она должна узнать. Вы сами это знаете.
Илья отвернулся.
Она боготворила мать. Это… сломает её.
Она и так сломана. Потеряла мать, боится потерять отца. Ей нужен виновный иначе придётся признать, что виновен сам страх. А со страхом нельзя бороться.
Он молчал.
Если расскажете правду может, возненавидит вас. Временно. Но потом поймёт. Если промолчите не простит никогда. Ни вас. Ни себя.
Он обернулся. Глаза мокрые.
Я не умею говорить с ней. После болезни Марии мы перестали разговаривать.
Значит, придётся учиться. Сегодня.
Ксения приехала через час. Зина видела из окна, как она вышла из машины, нервно дернула резинку хвоста. Остолбенела, заметив отца.
Они говорили долго. Зина не слышала слов только голоса. Сначала Ксения кричала, потом плакала, потом замолчала.
Когда дверь открылась, Ксения вышла с письмом Марии в руках. Лицо опухшее от слёз, но глаза уже не злые, а растерянные.
Она подошла к Зине. Та была готова к упрёкам, к обвинениям к чему угодно.
Я удалила пост, тихо сказала Ксения. Написала опровержение. И простите. Я ошибалась.
Зина кивнула.
Горе делает нас жестокими.
Ксения покачала головой.
Не горе, страх. Я боялась остаться одна. Сначала ушла мама, потом отец стал чужим. Вы были рядом, видели её последние дни. Я решила: вы хотите занять её место.
Я не хочу ничего забирать.
Теперь я это знаю.
Она неуверенно протянула руку. Зина пожала её.
Мама она была несчастна?
Зина подумала о письме. О двадцати годах страха и ревности. О любви, ставшей клеткой.
Она по-своему любила вашего отца. Может, неправильно. Но любила сильно.
Ксения кивнула, села на ступеньки крыльца и тихо заплакала.
Зина села рядом. Не обнимала просто была рядом.
Прошло две недели.
Зину восстановили на работе после того, как Ксения сама позвонила главному врачу. Репутация вещь хрупкая, но иногда её можно восстановить.
Илья позвонил вечером так же, как тогда впервые:
Зинаида Павловна. Спасибо вам.
За что?
За правду. За то, что не дали мне спрятаться.
Пауза.
Я еду в Самару, сказал он. Завтра. К Ларисе. Не знаю, что скажу. Не знаю, примет ли она. Но должен попробовать. Двадцать лет слишком долгое молчание.
Зина улыбнулась он не видел, но, кажется, почувствовал.
Удачи, Илья Андреевич.
Прости, просто Илья.
Через месяц он вернулся не один.
Зина случайно увидела их на рынке. Илья нёс сумки, Лариса выбирала помидоры. Обычная сцена двое покупают овощи. Но жесты, синхронность движений говорили о большем.
Илья заметил её. Махнул рукой правой, не держа её в кармане.
Зина махнула в ответ и пошла дальше.
В тот вечер она открыла окно. Май пах сиренью и бензином. Обычный запах. Живой.
Она вспомнила о Марии ландыши, письма, о любви, ставшей клеткой. О Ларисе двадцать лет в ожидании. О надежде.
Вспомнила об Илье о молчании, о ключе в кармане, о человеке, который, наконец, сделал выбор.
А потом перестала думать. Просто сидела у окна, слушала город, ждала не зная чего.
Зазвонил телефон.
Зинаида Павловна? Это Илья. Просто Илья. У нас тут ужин. Лариса пирог печёт. Хотите присоединиться?
Зина посмотрела на свою комнату двадцать восемь метров тишины. Потом на открытое окно.
Через час буду.
Повесила трубку, взяла ключи и вышла.
Дверь за ней закрылась с тихим щелчком. Над городом догорал закат рыжий, тёплый, обещающий спокойное завтра.
Иногда правда ранит, но только она может дать надежду начать новую жизнь.
