Сиделка для вдовца
Месяц назад ее наняли ухаживать за Региной Войтенко женщиной, которую после инсульта парализовало. Целый месяц Зина переворачивала ее каждые два часа, меняла простыни, следила за капельницами.
Три дня назад Регина ушла тихо, во сне. Врачи подписали заключение: повторный приступ. Никто не виноват.
Никто кроме сиделки. По крайней мере, так считала дочь покойной.
Зина потерла тонкий белый шрам на запястье след от ожога с самой первой работы в поликлинике. Пятнадцать лет назад была неопытной и молодой. Сейчас ближе к сорока, разведена, сын живет у бывшего. И репутация, которую ей вот-вот разрушат.
Ты еще и сюда явилась?
Кристина появилась вдруг, будто из-под земли. Волосы стянуты в тугой хвост так туго, что у висков побелели пряди. Глаза воспалены от недосыпа. Впервые она выглядела старше своих двадцати пяти.
Я пришла попрощаться, спокойно сказала Зина.
Попрощаться? прошипела Кристина. Я знаю, что ты натворила. Все скоро узнают.
И пошла туда, к гробу, к отцу, который стоял с застывшим лицом, с правой рукой в кармане пиджака.
Зина не стала догонять, ничего объяснять. Уже поняла: что бы ни случилось виноватой сделают ее.
…Пост Кристины появился через два дня.
«Моя мама ушла при странных обстоятельствах. Сиделка, которую наняли ухаживать за ней, возможно, ускорила ее уход. Полиция не хочет ничего расследовать. Но я добьюсь справедливости».
Три тысячи репостов. В комментариях в основном сочувствие. И несколько призывов «найти эту тварь».
Зина читала этот пост в маршрутке, возвращаясь из поликлиники. Вернется не на работу, а туда, где еще недавно подрабатывала.
Зинаида Павловна, вы же понимаете, не смотрел в глаза главный врач, резонанс такой… Пациенты переживают. Персонал нервничает. Временно. Пока не утихнет.
Временно. Зина знала никогда.
Комната с кухней и совмещенным санузлом встретила тишиной. Всё ее «королевство» после развода двадцать восемь квадратов на третьем этаже без лифта. Хватит, чтоб выжить, мало, чтоб жить.
Телефон зазвонил, когда Зина ставила чайник.
Зинаида Павловна? Это Илья Войтенко.
Почти выронила чайник. Голос хриплый, низкий такой не забудешь. Почти не говорил с ней за месяц, что она ухаживала за женой. Но если говорил каждое слово оставалось в памяти.
Слушаю вас.
Мне нужна ваша помощь. Вещи Регины… Я не могу. Кристина тем более. Вы единственная знаете, где что лежит.
Зина помолчала, потом сказала:
Ваша дочь обвиняет меня в убийстве. Вы знаете об этом?
Пауза. Глубокая, неудобная.
Знаю.
И все равно звоните?
Всё равно звоню.
Она должна была отказать. Любой бы отказал. Но в голосе не просьба, почти мольба.
Завтра в два.
Дом Войтенко стоял за городом двухэтажный, просторный, пустой. Зина помнила его другим: суета медсестер, писк приборов, включенный телевизор в комнате Регины. Теперь тишина на каждом этаже, будто пыль.
Илья открыл сам. Около пятидесяти, проседь на висках, плечи широкие и сутулые за месяц как будто сдал. Правая рука все в том же кармане. Контур ключа.
Спасибо, что приехали.
Благодарить не за что. Я делаю это не ради вас.
Он поднял бровь.
Тогда ради кого?
«Ради себя, подумала она. Чтобы понять, что происходит. Почему вы молчите? Почему не защищаете меня, если знаете, что невиновна?»
Вслух сказала:
Ради порядка. Где ключи от комнаты?
В комнате пахло ландышем плотным, сладким духом. Остался запах, впитался в стены.
Зина методично разбирала шкафы, укладывала вещи в коробки, сортировала документы. Илья не заходил был внизу. Слышала его шаги: туда-сюда, туда-сюда.
На тумбочке стояла фотография. Зина взяла ее и застыла. На фото молодой Илья, лет двадцати пяти. Рядом женщина, светловолосая, улыбается и это не Регина.
Зина перевернула снимок. Сзади выцвело: «Илюша и Лара. 1998».
Странно зачем Регина хранила фото мужа с другой женщиной возле кровати?
Положила снимок в сумку, продолжила. Присела, потянулась за коробкой нащупала под кроватью что-то деревянное.
Шкатулка. Без замка. Зина открыла внутри конверты, десятки аккуратных стопок. Один и тот же женский почерк, все вскрытые и заново заклеенные.
Зина взяла верхний. Адресат: Илья Андреевич Войтенко. Отправитель: Мельникова Л.В., город Нижний Новгород.
Дата ноябрь 2024. Месяц назад.
Перебрала остальные. Старейший 2004 год. Двадцать лет кто-то писал Илье а Регина перехватывала письма.
И хранила. Не выбрасывала, берегла. Зачем?
Зина поднесла конверт к носу. Тот же ландышевый запах. Регина держала их в руках, читала, перечитывала сгибы истерты.
Поставила ящик на кровать и села рядом. Руки дрожат.
Это меняло все.
Илья Андреевич!
Он поднял голову. Сидел в кухне перед недопитым чаем.
Закончила?
Нет. Положила конверт перед ним. Кто такая Лариса Мельникова?
Лицо изменилось. Вдруг каменное. Рука в кармане напряглась.
Где взяли?
Шкатулка под кроватью. Там их сотни, за двадцать лет. Все вскрывала Регина.
Долгое молчание. Потом Илья подошел к окну, повернулся спиной.
Вы знали? спросила Зина.
Узнал. Три дня назад. После похорон. Перебирал сам её вещи. Нашёл шкатулку.
И молчите?
А что сказать? резко обернулся. Моя жена двадцать лет крала мои письма. Письма от женщины, которую я любил до неё.
Хранила их как трофеи, не знаю. Теперь мне что, рассказать это дочери? Которая боготворила мать?
Зина встала.
Ваша дочь обвиняет меня в смерти вашей жены. Меня уволили. Мое имя поливают грязью в интернете. А вы молчите из страха?
Он приблизился. Глаза темные, усталые.
Я молчу, потому что не знаю, как с этим жить. Двадцать лет, Зинаида! Двадцать лет Лариса писала а я думал, что она исчезла. Что забыла, вышла замуж, завела детей. А она…
Он не договорил.
Зина подняла конверт.
На обороте адрес в Нижнем Новгороде. Я поеду.
Зачем?
Кто-то должен узнать правду. Если не вы то я.
…Лариса Мельникова жила в панельной пятиэтажке на окраине Нижнего Новгорода. Первый этаж, окна с геранью, кошка на подоконнике. Зина позвонила не зная, что скажет.
Открыла женщина примерно возраста Ильи. Светлые волосы в небрежный пучок, морщины у глаз. Глаза настороженные, но не злые.
Лариса Владимировна?
Да. А вы
Зина протянула конверт.
Нашла ваши письма. Все до одного. Вскрытые и спрятанные.
Лариса смотрела на конверт, как на змею. Потом подняла взгляд.
Проходите.
Они сидели на крохотной кухне. Чай остывал.
Двадцать лет писала ему, Лариса осеклась. Каждый месяц. Иногда чаще. Ни ответа. Я думала, он ненавидит меня за то, что когда-то отпустила.
Отпустила?
Лариса обхватила чашку.
Встречались три года, с университета. Хотел жениться. Я… испугалась. Двадцать два, вся жизнь впереди, куда спешить?
Сказала, давай подождем. Он ждал полгода. Потом появилась она Регина. Красивая, уверенная, сильная. Я проиграла.
Зина молчала.
Когда они поженились, я уехала к родственнице в Нижний. Думала забуду. Не вышло. Через пять лет начала писать не чтобы вернуть, просто чтобы он знал, что я есть, думаю о нем.
А ответа так и не дождались.
Ни одного раза, горько улыбнулась Лариса. Теперь понимаю, почему.
Зина достала фото.
Это лежало у нее на тумбочке. «Илюша и Лара. 1998».
Лариса взяла фото. Пальцы дрожат.
Она хранила это У кровати?
Да.
Молчание.
Знаете, тихо сказала Лариса, я всю жизнь ненавидела ее. За то, что она отняла у меня любовь. А теперь теперь мне ее жаль.
Прожить двадцать пять лет с мужем и каждый день бояться, что он помнит другую. Каждый день читать мои письма и прятать их. Это же ад. Самодельный ад.
Зина поднялась.
Спасибо, что рассказали.
Подождите, Лариса поднялась тоже. Зачем вам всё это? Вы ведь не близкая, не родня.
Зина медлила.
Меня обвиняют в её смерти. Дочь Ильи думает, что я ускорила её уход чтобы занять её место.
И хотите доказать невиновность?
Зина покачала головой.
Хочу понять правду. Остальное приложится.
По дороге Зина позвонила Илье сказала, что возвращается. Он ждал на крыльце. Солнце садилось, от сосен тянулись длинные тени.
Вы были правы, сказала Зина, подходя. Она писала вам двадцать лет. Так и не вышла замуж. Всё ждала.
Он не ответил. Только рука в кармане то сжималась, то отпускала ключ.
У вас в сейфе есть что-то еще, сказала Зина. Вы всё время трогаете ключ, боитесь потерять.
Пауза.
Пойдемте.
Сейф стоял в кабинете старый, советский. Илья открыл его, достал конверт. Почерк иной резкий, угловатый. Регинин.
Она написала это за два дня до смерти. Нашёл, когда оформлял похороны.
Зина развернула письмо.
«Илья. Если ты читаешь, меня уже нет, и ты нашёл шкатулку. Я знала, так будет. Но не смогла остановиться.
Двадцать лет я перехватывала её письма. С 2004-го. Через пять лет после свадьбы ты стал отстранённым, молчаливым я подумала, разлюбил. А потом нашла в почтовом ящике первое письмо. Поняла: она не отпустила тебя. Никогда не отпускала.
Должна была показать его тебе. Должна была спросить. Но испугалась что уйдёшь, выберешь её. Спрятала. Потом следующее. И следующее
Двадцать лет я крала твою почту. Двадцать лет читала чужую любовь. И ненавидела себя за это каждый день. Но остановиться не могла.
Любила так сильно, что уничтожила всё вокруг: твою свободу, её надежду, свою совесть.
Прости, если можешь. Я понимаю, что не заслуживаю прощения. Но всё равно прошу…
Регина».
Зина опустила письмо.
Кристина знает?
Нет.
Должна узнать. Вы ведь понимаете?
Илья отвернулся.
Она обожала мать. Это её убьёт.
Её уже убило, тихо сказала Зина. Она потеряла мать, боится потерять отца. Вот и ищет виноватых.
Поэтому и на меня нападает, вздохнул Илья. Ей нужен враг, иначе придётся признать, что враг это горе. А с горем не поспоришь…
Он молчал.
Если расскажете может, возненавидит вас. Одно время. Потом поймёт. Если будете молчать никогда не простит. Ни вас. Ни себя.
Он повернулся. Глаза влажные.
Я разучился с ней говорить. После болезни Регины мы перестали разговаривать
Научитесь, сказала Зина. Сегодня.
Кристина приехала через час. Зина увидела из окна как вышла из машины, дёрнула резинку хвоста. Как замерла, увидев отца на крыльце.
Разговаривали они долго. Зина не слышала слов только голоса. Сначала Кристина кричала. Потом плакала. Потом молчала.
Когда открылась дверь, Кристина вышла с письмом Регины в руках. Лицо опухло от слёз, но в глазах уже не злость потерянность.
Она подошла к Зине. Та ждала упрёков, обвинений чего угодно.
Я удалила пост, сказала Кристина. Написала опровержение. И… простите. Я ошибалась.
Зина кивнула.
Я понимаю. Горе делает людей жестокими.
Кристина покачала головой.
Не горе. Страх. Я боялась остаться одна. Сначала мама, потом папа стал чужим. А вы были рядом. Вы знали её… иначе. Я решила вы хотите занять её место, украсть отца.
Я не хочу ничего красть.
Теперь я это понимаю.
Протянула руку неуверенно, будто забыла, как это делается. Зина пожала её.
Мама… она была несчастна, правда? Всю жизнь?
Зина подумала о письме, о двадцати годах страха, ревности, любви-ловушке.
Она любила вашего отца. По-своему. Не всегда правильно. Но любила.
Кристина кивнула, опустилась на ступеньки и тихо заплакала.
Зина села рядом. Не обнимала просто была рядом.
Прошло две недели.
Зину вернули на работу после того, как Кристина сама позвонила главврачу. Репутация хрупкая вещь, но иногда ее можно склеить.
Илья позвонил вечером как тогда, в первый раз.
Зинаида Павловна. Хотел поблагодарить.
За что?
За правду. За то, что не позволили мне спрятаться.
Пауза.
Я еду в Нижний Новгород, сказал он. Завтра. К Ларисе. Не знаю, что скажу, не знаю, примет ли она. Но надо попробовать. Двадцать лет молчания слишком много.
Зина улыбнулась он не видел, но, кажется, почувствовал.
Удачи, Илья Андреевич.
Просто Илья.
Через месяц вернулся не один.
Зина узнала случайно: увидела их на рынке. Илья нес сумки, Лариса выбирала помидоры. Обычная сцена двое покупают овощи. Но по их движениям было ясно: между ними нечто большее.
Илья заметил её. Помахал рукой. Правой не в кармане.
Зина махнула в ответ и пошла дальше.
Тем вечером она открыла окно в своей комнате. Май пах сиренью и бензином с трассы. Обычный запах. Живой.
Зина подумала о Регине о ландышах, о старой шкатулке с письмами, о любви, ставшей клеткой. О Ларисе двадцать лет письма, безответность, надежда. Об Илье молчание, ключ в кармане, человек, который наконец сделал выбор.
А потом перестала думать. Просто сидела у окна, слушала город и ждала не зная, чего именно.
Зазвонил телефон.
Зинаида Павловна? Это Илья. Просто Илья. У нас ужин. Лариса печёт пирог. Хотите к нам?
Зина оглядела свою комнату двадцать восемь квадратных метров тишины. Потом открытое окно.
Буду через час.
Положила трубку, взяла ключи, вышла.
Дверь захлопнулась тихо. Над городом догорал закат медный, мягкий, обещающий спокойствие нового дняНа улице темнело, но свет в окнах других домов мигал и приглашал к жизни как бы говоря: здесь есть место теплу, смеху, простым разговорам за столом.
Зина спустилась по лестнице, вдыхая вечер, и вдруг почувствовала легкость незнакомую, забыто-настоящую. За месяцы тревог, потерь и неожиданно обретённой правды внутри что-то повернулось: вместо страха осталась открытая дорога.
Она шла по освежённому дождём асфальту, теперь свободно и почти по-детски, на ходу придумывая слова, с которых начнёт этот новый, неведомый вечер. Придет и просто сядет за стол, где чужое одиночество уже стало меньше, где всё ещё звучит надежда не старая, мучительная, а та самая у которой впереди обычные, невесомые дни.
Впереди в проёме двери мелькнул свет и тёплый голос:
Заходите! прозвучало навстречу, и в этих словах было всё приглашение к жизни, к прошедшим прощениям, ко времени, когда даже исцелённые шрамы больше не болят.
И когда Зина переступила порог, она поняла: история болезни закончилась а новая история уже начиналась, и в ней наконец было место для неё самой.
