А я своего-то мужа никогда не любила
А сколько лет-то вместе прожили?
Сильно ли много Вон, считай сама в семьдесят первом расписались, и так всю жизнь и шли.
Как же так не любила?
Две женщины присели на старую лавку у могилы. Обе по своим делам пришли, а разговор склеился сам собой.
Муж? женщина в сером берете подняла глаза на фото на гранитной плите.
Муж Уж год как нет его, а я всё поверить не могу, привыкнуть не могу. Тоска такая Невыносимо. Любила я его, сильно.
Она подобрала концы черного платка к подбородку, слезинку украдкою стерла. Молчание повисло, тягучее, и опять признание:
А я своего мужа не любила.
Вторая женщина удивлённо повернулась:
А ведь вместе прожили сколько!
Жили Со свадьбы-то в семьдесят первом всё тянется.
И как же так без любви столько?..
Да я назло за него вышла: понравился один парень, а он к подруге переметнулся. Вот за Юрку и согласилась пусть он хоть всегда таскался за мной, сюсюкал, мямлил Понравилась я ему вот и всё.
А дальше-то что?
Что, что На собственной свадьбе чуть не убежала: вся деревня гуляет, а я реву, как дура. Думаю кончилась моя молодость Гляну на жениха хоть волком вой! Щупленький, мягкий, с залысиной и ушами, как у зайца. Костюм на нём, как мешок А он счастлив, зубы во весь рот, на меня смотрит, не отрывается. Тьфу, думаю на себя!
Продолжила женщина, голос тревожный, но наполненный чем-то теперь уже близким:
И зажили мы у его родителей. Ихняя забота чуть не на руках носили: у меня только коса, щеки румяные, фигура загляденье. Все шептались “не пара”. Я с утра встаю сапоги мне мыты, мама Юрки старается. А я командовала, орала даже, сама себя жалела. Так кому же понравится сноха такая?
Юрка тихо предложил: «Поехали, мол, на БАМ деньги заработаем, на ноги встанем да от родителей отделимся». А мне что, лишь бы от дома подальше ветром заносило всегда. Нас комсомол омучивал тогда: стройка века! Юрка устроил и через Пермь потянулись в Амурские края.
Поезд, женщин отдельно, мужчин отдельно. У меня сумка с едой, а Юрка остался ни с чем. Мне весело, пироги раздала девчонкам. На вокзале подбегает, просит хоть крошку; а я стыжусь, говорю: “Сожрали всё” Он понял, видно, меня жалко стало утешать начал: «Да и нам тут всё дают, не переживай». А у самого голодный взгляд
Приехали поселили нас в барак на тридцать пять душ: шум, гам, а мужчины отдельно. Меня и не тянуло к нему всё крутилась, дела какие-то выдумывала. Женщины тыкали: «Муж ведь, а ты». А он стоял под окнами, ждал, дрожал в сырости амурских сопок.
Подумала я развожусь. Все ничего, даже ночевала иногда с ним из жалости. А потом объявился Гриша, высокий, черноволосый, с волной чёлкой красавец. Таких и дома-то не видела. Душа поёт, жизнь крутится по клубам, концерты, чешское пиво С Гришей сошлись вот это страсть!
Юрка уговорить меня пытался куда там, голова кругом «Развожусь!» крикнула вслух и не пожалела. Нам тогда отдельную комнатёнку выделили, перегородки и те картонные, но я уж всё решила.
Юрка всё равно где-то рядом был. Иду с Гришей сзади тень его. У Гриши любовь, у меня вихрь в голове.
Вторая женщина слушала, не отрываясь:
И как же он стерпел?
А любил он меня по-настоящему. Потом Гриша с бухгалтершей закрутил Катя, звали её. Меня прогнал, при всех грязью облил: «Сама, мол, прицепилась, потому как муж у неё ни рыба, ни мясо». Беременная осталась, кем считать и сама не понимала; ведь и с Юркой так было.
Доброжелатели то ли с завистью, то ли ради правды Юрке всё передали. Он за меня подрался с Гришей. Меня в больницу вызвали драка за станцией, Юру туда увезли. Лежит синий, распух, на ногу гиря, сам не свой.
Зачем, говорю, тебе всё это?
Ради тебя всё шепчет, чуть не плача.
Мне себя жалко и правда, не знала, чей ребёнок, а ведь беременных домой отправляли, а там объясни стать, кто отец. Ходила к Юрке с передачами не из любви, а по совести. Как встал на костыли, предложил: «Не разводись, уедем, мой будет ребёнок, и всё тут». А я возьми, обернись и пошла по коридору. Радость внутри, что не к родителям, не в позор, а с мужем и проще.
Перевелись мы в Забайкалье. Юрка смирный, но заметили на работе образование-то машиностроительное! Бригадиром стал, ездил по объектам, домой всегда вкусненькое привозил.
У меня жена беременная! гордился.
А я глаза прятала. В роддоме ясно стало сын Гришкин, черный как смоль. Юрка ничего взял из роддома, чуть не плакал от счастья. Назвали мальчика Максимом Тяжёленький, нервы всем трепал. Через год Маша, уж от Юрки. В честь его матери нарекли, папе хоть радость сделала.
К Юрке ничего не было: ни любви, ни ненависти, просто рядом человек. Жила бы и так, помощи ждала. А он не словом, так делом: бельё стирает, всё по дому делает. Собирался полотняные штаны полоскать, еле отобрала, ругалась начальник, а женское бельё полощет! А он: «Лучше я заболею? Пусть что хотят говорят!». Сердиться стала уж больно подкаблучник, а любовь его надоедать стала.
Максим к тринадцати уже попал на учёт в милицию. Я познакомилась с Сергеем оперуполномоченным. Мужик хороший был, неженатый, Максим его слушался, а отца не уважал, слабый был Юрка. Я ремень брала, отец мешал.
Юру отправили на учёбу в Москву. Мы уже в Новосибирске получили хорошую квартиру.
Скажешь не поеду, так останусь, еле вымолвил на прощанье.
Езжай, только и сказала я.
С горечью уехал. Сергей сразу с вопросом: «Бросай ты мужа, не любишь ведь».
Женщина в черном платке прервала рассказ, листья со стола смахнула.
А дальше-то как?
Ох, думала и думала Тут Юрий письмо прислал. До сих пор храню никому не показывала. Прощальное, светлое. Пишет: «Ты ведь меня не любила, только терпела. Если скажешь, что не нужен останусь там. Детей не брошу, половину зарплаты вышлю, всё тебе оставлю. Пусть счастье найдёт тебя» Ни упрёка, ни обиды, весь в себе боль схоронил, а меня благословил на счастье.
В тот день осень золотая была, тепло, лес жёлтый. Я стою платок слезами мокрый. Женщина рядом всхлипнула.
Тронулась Прости. А ты что ушла к Сергею?
С ума сходила всей душой Письмо мяла. Потом на заводе подруга, старше меня, глянула и говорит: «Сдурела, Лидка? Таких надо беречь!»
И вот как-то встала утром, на сердце пусто, холод Думаю: Куда я жизни-то дёргаю? Мужик за меня всю жизнь мается, а я
Всё вспомнила и как за мной ходил, и руки держал после операции женской. Поднял всех на ноги, нанял санитарку, купил лекарства, из больницы не выходил если б не он, не дожила бы.
И случай вспомнила: посылку чужую взяли, в метель через тайгу таскал в соседний поселок, домой вернулся щёки отмороженные Людям помочь не себе.
Поняла: никого не надо мне. Только его.
Написать бы да как извиниться? Сколько лет в душу плевала, за ни во что держала
Осень тянется решилась: детей пристроила, на работе уладила, билет купила и поехала к нему в Москву.
Еду, сердце вырывается, в груди огонь. В общежитии сказали на лекциях. В метро людей глазами ищу, кажется вот-вот выйдет он.
Стала ждать у крыльца. Вышел взрослый, уверенный, в кепке, в коротком плаще, с папкой подмышкой. Я не могу слова сказать, только стою
Прошёл, не узнал. Окликнула. Остановился, смотрит не верит. Долго стояли лицом к лицу, а листья падали Бросились друг к другу, папка выпала, тетрадки на асфальт. Обнялись, и не отпускаем.
Вот и сказка вся.
Друзья смеются: “Вот она любовь! Лет сколько жить а встретиться как впервые!”
Так до конца вместе и жили?
До какого конца женщина махнула рукой на могилу, возле которой убиралась вторая, Это, что, твой муж здесь?..
Нет Это наш сын, Максюша. Молодым ушёл Страдали с Юркой через него много и тюрьма была, и пьянство, а потом и вовсе
Так муж жив?
Жив. Слава Богу, жив! Тут вот помогал мне, уехал потом. Дочке помогаем
Показалась фигура крепкого мужчины в черной куртке и кожаной кепке. Он подошёл, тихо поздоровался. Жена смахнула сор с его плеча, забрала тяжёлый мусор, чтобы он спину не надорвал. С тусклой улыбкой двинулись под руку по жёлтой аллее кладбища.
Женщина в берете обернулась, помахала напоследок. За ней рукой помахал и муж.
А женщина осталась у памятника, глядя на знакомое лицо, думала: счастья нет без того, чтобы впустить его в сердце. Одно на всех, счастье любить и быть любимой.
