Анна Петровна сидела на кухне, крутя в руках деревянную ложку и изредка поглядывая на кастрюлю молоко вот-вот убежит. Уже третий раз за утро забывала вовремя его помешать, и каждый раз, таращась на белую пену по плите, бурчала себе под нос и хваталась за тряпку. Было совершенно ясно: дело здесь не в молоке и не в его коварстве.
С тех пор как внук номер два появился на свет, вся семейная жизнь будто поползла наперекосяк. Доча худая, уставшая, и рот открывает разве что плакать да покивать. Зять с работы возвращается, тарелку с гречкой молча вычерпывает и тут же удаляется в свою берлогу то ли спать, то ли новости смотреть. Анна Петровна это наблюдала и прямо-таки кипела: как так оставить женщину одну со всеми этими карапузами!
Говорила. Сначала по-женски, мягко, потом тверже, ибо сколько можно? Cначала дочери, потом и зятю досталось. Но тут вдруг поняла: чем больше говорит, тем больше напряжения в доме. Дочь мужа защищает, зять смотрит из-под лобья, а сама Анна Петровна уходит в свою московскую квартиру с ощущением, что опять всё не так вышло, как хотелось.
В унынии отправилась к батюшке не то чтобы за советом, а так, чтобы хоть с кем-то поговорить, раз внуки ещё говорить не научились.
Я, наверное, невесть какая тёща, буркнула, косясь на иконы. Ну вот правда, всё наперекосяк. Только хуже делаю.
Батюшка медленно оторвался от своих бумаг, сложил руки на животе.
Почему же вы так решили, Анна Петровна?
Да хотела помочь, а выходит только что все злые ходят, с тоской пожаловалась она.
Он хитровато усмехнулся, как будто про таких уже всего наслушался:
Да вы не вредная. Вы просто устали и уж очень тревожитесь за своих.
Тут она даже дыхание задержала ну как в точку ведь сказал.
За дочку тревожно. После родов будто совсем чужая стала. Муж ее ну как будто и не замечает, махнула рукой с укором.
А вы присматривались, что он делает? вдруг спросил батюшка.
Анна Петровна задумалась. Ведь на прошлой неделе застала его на кухне за мытьём посуды по-тихому, чтобы никто не увидел. По воскресеньям гулял с коляской; спать хотелось ему, видно, сильнее, чем всему Москве.
Делает наверно, буркнула неуверенно. Но ведь всё равно не так.
А как надо? невозмутимо спросил батюшка.
Анна Петровна растерялась: казалось, надо больше, лучше, внимательнее. Но что именно сказать не может.
Я только чтоб ей полегче было, выдавила наконец.
Вот это себе и повторяйте, понизил голос батюшка. Только не им, а себе.
В каком смысле?
А в таком, что сейчас вы не за дочь бьётесь, а ополчились на её мужа. А битвы эти никому добра не приносят. Вы вымотались, и они вымотались.
Долго Анна Петровна молчала, потом спросила:
И что же, будто ничего не замечать?
Нет, покачал он головой. Просто делайте по мере сил хорошее, но не кому назло, а ради кого-то.
Шагая домой через скользкие улицы, думала она о словах батюшки. Как дочка маленькая была садилась рядом и молчала, когда та ревела: ни нотаций, ни морали. А теперь всё с точностью до наоборот.
На следующий день явилась к ним нежданно-негаданно с кастрюлей борща. Дочка глазами хлопает, зять в дверях мнётся.
Я на минуточку, сказала Анна Петровна, просто помочь.
Пока дочь дрыхла, с внуками в поддавки играла, потом тихо сбежала. Ни слова укоризненного, ни вздоха просто помогла.
Через неделю повторила визит. А затем еще. И ещё.
Все равно видела: зять далёк от идеала. Но стала замечать: как осторожно берет младшего, укутывает дочь стареньким пледом вечерами, думая, что никто этого не поймёт и не увидит.
Как-то не сдержалась, спросила его на кухне:
Саша, тебе, наверное, сейчас не сахар?
Он аж глазами захлопал, будто такого вопроса в жизни не слышал.
Сложно, честно ответил он. Очень.
И всё. Но с той минуты между ними исчезла какая-то ледяная пропасть, и дышать стало легче всем.
Анна Петровна поняла: всё время хотела, чтобы он изменился, а начинать надо было с себя.
Болтать о нем с дочерью перестала. Когда дочка ноет слушает, не вмешивается. Взяла за правило иногда внуков на себя, чтоб дочка вздремнула, да мужу звонить: мало ли, спросить, как он там. Признаться, злиться было проще, чем так но что поделать.
Наступила в доме тишина. Не счастье, не идиллия но тишина, без этого внутреннего напряжения.
Дочь как-то сказала:
Мам, спасибо, что теперь с нами, а не против нас.
Анна Петровна шла домой, оступаясь на бордюрах и долго прокручивала это в голове.
Поняла простую вещь: перемирия не требуют каяния просто кто-то перестаёт воевать первым.
Всё ещё хотелось, чтобы зять был внимательнее. Это никуда не делось. Но теперь было важнее другое чтобы дома был покой.
И каждый раз, когда поднималась старая волна обида, раздражение, хочется сказать острое сама себя спрашивала: что мне важнее быть правой или чтобы им было полегче?
Ответ, как правило, сам подсказывал, как поступить дальше.
