Дела у нас дома не кончаются…
Баба Валя пробиралась сквозь мед из паутины и десятка засохших веточек, что заслонили входную калитку. Задержав дыхание, она тянула массивную дверь, пока та, со скрипом, не уступила; возилась с обледенелым, как будто насквозь проржавевшим замком, пока пальцы не онемели от напряжения. Дом встретил её долгим холодным вздохом печная труба гудела в такт северному ветру, половицы ворчали, как сердитые ворчливые дедушки.
Всего-то не было её три месяца, а потолки заросли тонким хрустящим кружевом, стены впитали аромат пустоты. Старый табурет предательски скрипнул под худой бабушкиной невесомостью, холод пронизывал через вязаную шаль. Дом встревоженно ворчал: куда ты запропастилась, хозяйка, зачем оставила набрякшую тишиной избу? Как зиму встречать будем?
Уже иду, мой славный, шептала она, будто не каменным стенам, а живому другу. Дай отдышаться… Сейчас печку растоплю, согреемся…
Ещё прошлой весной баба Валя суетилась на радость дому: мазки побелки ложились ровно в лучах раннего солнца, ведро воды сияло в худых руках, беготня между садом и кухней, и тут же кланялась перед старым образом Спаса, принимая на себя силу нескончаемых дел. Дом будто резво подпрыгивал в такт её шагам окна распахивались сами, печь выдавала пышные, томные пироги. Радовались они старая изба и баба Валя.
Мужа схоронила рано, троих детей на ноги поставила. Два сына: Михаил мореход, Кирилл армейский полковник. Оба далеко: один в Владивостоке, другой аж под Калининградом, приезжают праздник. Только младшая дочь, Ольга, осталась родным селом дорожить: главный агроном, с утра до ночи в поле, по воскресеньям забегает к матери, на пироги, и вновь исчезает в работе.
Утешение внучка, Даша. Практически у бабушки и выросла. Вот же красавица: сероглазая, коса до пояса, кудрявая как у полевых русалок из сказки. Шагнет во двор парни меж собой глаза переводят, пружинят, будто застывают в этом взорах.
Даша с умом. В Питере закончила институт сельского хозяйства, вернулась домой экономистом. Выскочила замуж за ветврача, новый дом по программе получила: кирпичный, просторный прямо барский особняк по сельским меркам. Только вот сада нет, во дворе лишь три хилых прута, да и тех жалко. Не успела, не умеет Даша городская в душе, бабушка берегла её от сырого ветра, картошечных ям. А тут ещё ребёночек, Петенька, на руках совсем не до капусты.
Даша стала звать бабушку к себе: перебирайся, дом новый, просторно, не надо больше печь топить. Валяны ноги у бабы Вали уже подломились восьмой десяток, согласилась. Пожила у Даши пару месяцев, да не устроило внучку:
Бабулечка, ну почему сидишь? Ты ж, как вета, всегда по дому летала, а ко мне приехала устала. Я ж надеялась, вместе хозяйство заведём…
Доченька, мне уж тяжко, ноги не слушаются…
Только приехала сразу состарилась…
Словом, не подошла баба Валя на роль помощницы. Вернулась домой, стуча больными пяточками по ледяному полу, поникла. Кровать стала ей тюрьмой от постели к столу идти, как через половину России. В храм любимый и вовсе не дойти.
Отец Борис сам приехал этот вечно занятый батюшка, что с юности на селе служит. В комнате холод; баба Валя, закутанная, пишет большие дрожащие письма сыновьям. Батюшка в печке возится золу выгребает, дрова подкидывает, чайник ставит. Кириешек, половинку рыбника привёз от матушки Александры с поклоном.
Батюшка, милая моя радость! Помоги адреса на конвертах писать рукой той, что куриной лапкой стала, до адресата письма не дойдут…
Отец Борис выгладил адреса, бегло взглянул на крупные рушащиеся строки: “Живу прекрасно, дорогой сыночек. Всё есть, слава Богу!” А буквы будто растеклись по бумаге, как слёзы.
Анна, соседка, стала ходить к бабе Вале, а батюшка причащать. К праздникам дядя Петя, старый моряк, возил Валю на службу на мотоцикле с коляской. Становилось чуть полегче.
Даша исчезла, а потом сама сгинула. Лечилась от желудка, а выяснилось рак лёгких. Сгорела за полгода, муж поселился у могилы, трёхлетний Петя стал никому не нужен грязненький, голодный мальчишка. Ольга забрала его, но, работая допоздна, поняла: в интернат отдавать надо.
Интернат тогда с хорошей репутацией был: директор строгий, еда сытная, на выходные брать можно.
В старой коляске “Урала” баба Валя с дядей Петей строгим к Ольге подкатила. Дядя Петя в тельняшке, с якорями на руках. Молча, твёрдо:
Я Петеньку к себе возьму.
Мама, да ты сама еле ходишь! Где уж тут с ним управиться?
Пока жива в интернат не отдам.
Дядя Петя отвёз Валю с Петькой домой, чуть ли не на руках перенёс в избу.
Соседи ворчали: своя старуха сама немощная, а ребёнка приняла… Кто теперь за ней ухаживать будет? Ребёнок не меховой котёнок.
Отец Борис пришёл в полном мраке: думал, не придётся ли отнимать голодного мальчонку у измождённой старухи. Но в доме тепло, из печки пахнет ватрушками, Петька на диване слушает пластинку с “Колобком”, а “немощная” бабка порхает по кухне тесто месит, яйца в творог бьёт, противень готовит. И будто ноги не болят, молодая стала.
Батюшка, да я тут ватрушки к матушке Александре и к Кузеньке в гости пеку…
Батюшка домой пошёл в полном изумлении. Матушка Александра достала толстый синий дневник, полистала. Нашла строчку:
“Старая Егоровна дожила до метели. Всё пролетело жизнь, надежды, мечты. Валялась, и всё: пора умирать. Вызвали батюшку, исповедалась, причастилась, сутки ни еды ни капли в рот. Тут внучка Настя из роддома с дочкой приехала. День все в делах, одни остались. Ребёнок орёт, Егоровна умирать не может. Стала, тапки ищет, внучку учить. Домой приходят Егоровна бодра, ходит, младенца баюкает, внучка на диване дрыхнет”.
Вот и моя прабабушка, добавила Александра, провела ещё десять лет, помогая маме меня растить. Потому что есть у нас ещё, дома, неотложные дела!
Отец Борис улыбнулся жене.
