Понадобилось мне шестьдесят пять лет, чтобы по-настоящему понять это.
Самая тяжёлая боль это не пустой дом. Настоящая боль жить среди людей, которые перестали тебя замечать.
Меня зовут Галина. В этом году мне исполнилось шестьдесят пять. Возраст вроде бы круглый, слово звучит мягко, но радости мне не принесло. Даже торт, который испекла мне невестка, не был мне по вкусу. Может, я потеряла аппетит и к сладкому, и к вниманию.
Долгие годы я думала, что старость это одиночество. Тихие комнаты. Телефон, который всегда молчит. Бессловесные выходные. Я считала: вот это и есть настоящая тоска. Теперь понимаю бывает тяжелее. Хуже одиночества это дом, в котором много людей, а ты сама незаметно исчезаешь.
Мой муж умер восемь лет назад. Мы прожили вместе тридцать пять лет. Он был спокойный, уравновешенный, немногословный, умелый на все руки. Он мог починить табурет, затопить холодную печку и одним взглядом усмирить в душе тревогу. Когда его не стало, для меня весь мир перекосился.
Я осталась жить рядом с детьми Сергеем и Верой. Им я отдала всё. Не потому что надо, а потому что другая любовь для меня и не существовала. Я была рядом при каждой болезни, на каждом экзамене, после каждого ночного кошмара. Верила: когда-нибудь эта любовь вернётся ко мне той же рекой.
Постепенно дети стали приходить всё реже.
Мама, не сейчас.
Давай в другой раз.
В эти выходные у нас много дел.
И я ждала.
Однажды Сергей сказал:
Мама, переезжай к нам. Будет тебе веселей.
Я собрала всю жизнь в несколько коробок одеяло, что сама сшила, отдала соседке, старый чайник тоже ей, продала пыльный баян и переехала в их светлую, новую квартиру. Сначала всё было тепло. Внучка меня обнимала, невестка Ольга каждое утро предлагала чай.
Потом тон стал меняться.
Мама, убавь телевизор.
Побудь в своей комнате, у нас гости.
Только не смешивай своё бельё с нашим, ладно?
А потом прозвучали слова, что легли камнем:
Мы рады, что ты с нами, но всему есть мера.
Мама, помни, это теперь не твой дом.
Я старалась быть полезной готовила, складывала вещи, играла с внучкой. Но становилась всё менее замеченной. А может, и вовсе лишней неловким присутствием, вокруг которого ходят на цыпочках.
Однажды вечером услышала, как Ольга кому-то говорит по телефону:
Свекровь, как ваза стоит в углу, вроде есть, а вроде и нет. Так даже проще.
В ту ночь я не спала. Лежала в темноте, смотрела, как по потолку бегут тени, и вдруг поняла новую правду: я будто окружена семьёй, а одинока как никогда.
Через месяц рассказала им, что нашла небольшую квартирку в пригороде Киева подруга предложила. Сергей даже не стал скрывать облегчения, когда услышал это.
Теперь живу одна в скромной квартирке за пределами Киева. Утренний чай завариваю себе сама. Читаю старые книги. Пишу письма, которые никогда не отправлю. Никаких замечаний. Никаких упрёков.
Шестьдесят пять лет Я больше ничего не жду. Хочу только одного снова почувствовать себя человеком. Не обузой. Не шёпотом на заднем плане.
Я поняла: настоящая одиночество не в тишине дома. Она в молчании сердец людей, которых ты любишь. Она когда тебя терпят, но не слышат. Когда ты есть, но словно никто не видит по-настоящему.
Старость это не лицо. Старость это та любовь, которую ты когда-то отдала и момент, когда понимаешь больше её никто не ищет.
