Не хочу по маминым лекалам
Я всегда считала, что у меня с мамой секретов нет. Ну, почти нет до самых мелочей знали друг о друге все: кто с кем подрался на перемене в школе, из-за кого я неделю ревела в восемнадцать, как я испекла первый блины-комом, и что доктор прописал мне от хандры. После свадьбы мне казалось, что наша близость только укрепилась мама за зятя душой болела, на кухне всех строила, советы свои щедро раздавала.
Маме муж мой нравился как-то даже сказала: «Ох уж этот Борис, настоящий мужик!». А когда у нас появилась Лизонька, мама ходила светлая как солнце: дача весь багажник забита, то свеклу припрёт, то яблок три ведра, то варенья на зиму. Одежды внуке скупала оптом, чуть ли не каждый день новые пинетки для Лизы. Ласкалась, чирикала, внучку на руках таскала.
Я даже Борису говорила:
Смотри, у нас самая лучшая мама на свете!
Он только струну улыбки натянет и кивнёт.
И вот тёплой осенью, когда листья шуршат по дворам, случилась подстава. Мама, как обычно, припёрлась с дачной добычей. Разгружаю я морковь, банки с малосольными огурцами, гору укропа, сетки с луком.
Мам, ну куда? вздыхаю, мы с Лизой вдвоем эту пирамиду не осилим. Борис ведь в командировке.
Так раздай соседям! отмахивается мама, тихонько целует Лизу в лоб. Внучке моей надо только натуральное, из-под грядки!
Я ушла на кухню заварить чайку, мама в это время утащила Лизу укладывать спать. Иду через десять минут посмотреть и тут замираю на пороге. Из комнаты доносится мамин голос низкий, нервный и незнакомый совсем.
Да не жалуюсь я, Лен. Но сердце не на месте. Как так жить можно? Муж вечно на вахте, гроши привозит. А она сидит! Ну разве так можно? Дочке поди два года, а она до сих пор дома, сюсюкает: «Лиза маленькая ещё, не готова к саду». Лентяйка! Сидят у меня на шее и совсем не стесняются. Конечно, помогаю ну а как ещё? Я им тут всё приношу. А они да еще и в благодарность особо не рвутся. А Борис ох, Борис стал каким-то холодным, не той радости теперь, что была. Она же не жалуется, нет. Но я-то вижу… жизнь-то не сахар!
У меня в голове зашумело, пол будто провалился. Я стояла, как мышь за диваном, слушала, как мама, человек самый родной, размазывает мою жизнь тоненьким слоем по черствому хлебу своих страхов и обид.
«Гроши», «сидит на шее», «ох, холодный». Каждое слово как звон контрабасом по голове. Я смотрю на свои руки: этими руками я весь день Лизу кормлю, чищу, баюкаю, убираю, глажу, строю песочные крепости, леплю пластилиновых медведей руки лентяйки, мать их.
В гостиной продолжался мамин поток: про мои якобы утраченную форму и пресловутую лень. Я не выдержала, как призрак улизнула в спальню, села на кровать, голову руками обняла. Лизонька сопит рядом. Её ровное дыхание единственное, что не перевернулось с ног на голову.
Что делать? Врываться, скандалить? Выгнать и хлопнуть дверью? Внутри пусто, как в старом подвале. А дальше, как за два года материнства научилась автоматическое управление: умыться, чайник заварить, лицо привести в порядок. Фасад.
Мама вышла, сияющая вся, как будто только что на споведи душу очистила.
Ой, заговорилась я с Ленкой! говорит невозмутимо, садится за стол, а Лиза, представляешь, заснула с куклой в обнимку. Ну вот я, чай да разогрею…
Я молча наливаю ей свежий чай. Ни одна мышца не дрогнула.
О чём столько разговаривали? спрашиваю. Целых сорок минут!
Мама оживилась, заискрилась так, как будто программная речь наконец заслужила премию:
О, у Ленки невестка, прикинь Маришка, новую «Ладу» хочет! Ленка ворчит, что сын на жену все рубли тянет, а ей, бедной матери, на праздник и не позвонил. Совсем дети от рук отбились! Сидим, обсуждаем горе-матери…
В голосе мамы сладенькая жалость, которой минут пятнадцать назад поливала мою жизнь.
А чего ты сплетничаешь? выдавливаю я. Может, тьма всяких обстоятельств…
Мама тут же заняла олимпийскую позу обиженно и строго:
Сплетни? Да ладно! Это подруга, я должна её выслушать, поддержать. Ты просто не понимаешь, как важно между близкими людьми откровенность.
Тут я чуть не поперхнулась: ну ирония! «Близкие люди»…
Я смотрю и впервые будто вижу не маму, а совершенно чужую женщину. Которая жить может только в драме, на острие эмоций, зарывшись в свои разочарования с головой. Эти её мешки картошки и шерстяные кофты отнюдь не про любовь, а про налог на право лезть в мою жизнь. Мол, я помогаю, значит имею право судить!
Мне хотелось высказать всё, но язык закусила. Поняла мама почувствовала, что карты раскрыты. Наутро она ретировалась, хлопнув дверью с обидой. Я осталась одна, сначала с пустотой, потом с глухой злостью, а потом с каким-то пронзительным осознанием.
Я вспомнила, как она сама меня растила, одна, пытаясь в глазах чужих людей выглядеть, ну если не героиней, то хотя бы труженицей. Как она, устроившись на новую работу, всей деревне звонила не чтобы похвастаться, а чтобы подтвердить самой: «Я могу!» И как её всегда волновал вопрос: «А что скажут соседи?». Для неё моя бытовая, тёплая, не очень богатая, но родная жизнь как упрёк, как неудача. Потому что никакая тетя Ира этим не восхитится. Мама всю жизнь воевала за статус, за уважение, за форму а я жила точно наоборот.
На следующий день приходит сообщение: Извини, если что не так. Ты знаешь, я тебя люблю.
Приветственный бантик. Раньше я бы кинулась обниматься и мириться. А теперь просто молча отложила телефон. Продолжение не явилось сразу зато через неделю заявилась та самая Ленка, она же Елена Петровна. Стесняется, мнётся, что ей якобы по делам надо в наши края. Видно же: мамина «дипломатическая миссия».
Пили чай, Лиза под столом пирамидку строила.
И вдруг, ни с того ни с сего, Елена Петровна вздохнула:
Хорошо у вас Спокойно. Уютно. Знаешь, совсем не похоже на тупик.
Я молчу. Она ещё немного смотрит в окно и добавляет:
У меня сын с женой в Питере. Всё круто ипотека, кредиты, работы по горло. Внука вижу раз в полгода по зуму. А у тебя прямо жить по-настоящему. Ваша мама она ведь просто боится.
Чего? даже не удержалась.
А вдруг не нужна? А вдруг её старания никому не интересны, жизнь прошла зря Вот и ищет, к чему бы прицепиться. Проще уж найти у тебя соринку и обсуждать, чем признать: ты счастлива по-своему и ни у кого не спросила разрешения. А эти все овощи… Ну это мостик пусть странный, но единственный способ быть хоть как-то участницей, а не сторонним зрителем.
Я слушала, и вдруг стало ясно передо мной не осведомитель, не второй фронт, а просто человек, которому тяжело. Который устал быть в этих маминых «разборках» и мечтает о покое.
И зачем вы мне это сказали? шёпотом.
Чтобы не обижалась. Потерпи, но рамки ставь. По-доброму, но твёрдо.
Елена Петровна ушла. А я поняла: восприятие мамы её личная реальность. Она не моя!
Моя реальность это Борис, который, приехав с вахты, первым делом бросается к нам и бормочет: «Девчонки, соскучился по вам как по пирожкам бабушки!».
Это наша пусть не большая, но своя квартира, которую мы с Борисом выплачиваем сами, без родительских кредитов. Это моё право самой решать, когда выходить на работу и нужна ли Лизе сейчас ясли. Это право строить жизнь по-своему, не оглядываясь на чужих «тёть» и «Ир».
Я не устроила скандала. Я стала строить границы. Перестала делиться с мамой тем, что легко можно переврать и выставить против меня. На токсичные замечания типа «Все уже на работу вышли!» я отвечаю:
Мы с Борей сами всё решили, не волнуйся.
На мамины горы подарков Спасибо, мам, лучше принеси Лизе один красивый пазл и поиграйте вместе.
Возвращаю её в роль бабушки, а не надзирателя. Это сложно она обижается, сражается, топает ногой.
Но иногда, совсем понемножку, когда мы вместе печём пирог, и Лиза разбрасывает по кухне муку, я ловлю мамин взгляд. Там уже не судья, а просто бабушка, немножко растерянная, но счастливая.
Вдруг этот мостик из муки, смеха и печенья нас когда-нибудь спасёт?
***
Этот урок я выучила навсегда.
Глубже всего ранят не враги. Даже не завистники. Самые тяжёлые раны от мам. Важно не ожесточиться, а, как бинтом, перевязать себя правдой: я не чей-то проект, не чужая фантазия, а человек, имеющий право на свою, пусть и не идеальную, но настоящую жизнь.
***
Когда я рассказала Борису всю эту эпопею, он просто приобнял меня:
Знаешь, а поехали мы в следующем месяце к морю? Пусть наша принцесса настоящих чаек увидит, живых, не из книжки!
И в его глазах было то самое «немного», о котором мама ворчит. Только для меня это целое море.
