Мама, а почему у меня рубашка не поглажена? Я же просил, у меня завтра собеседование, голос старшего сына, двадцатипятилетнего Ильи, снова звучал с укоризной из-за двери его комнаты. И порошка нет, что ли? В ванной носки уже в куче лежат.
Я, Валентин Петрович, стоял в прихожей, держа тяжелые сумки. Лямки врезались в плечи, ноги гудели после десяти часов в “Пятёрочке” на кассе. В голове билась одна-единственная мысль: “Когда, наконец, это закончится?” Я опустил пакеты, выдохнул и посмотрел в зеркало. Там был уставший мужчина с потухшим взглядом и тоской во глазах.
На кухне гремел посудой младший, двадцатидвухлетний Максим.
Пап, хлеб купил? А то мы колбасу без хлеба с Ильей съели, крикнул он, не выглядывая в коридор. Суп скис, я его вылил, посуду не мыл, прилипло сильно. Сваришь новый? Только сделай борщ, щи твои надоели.
Я разулся, аккуратно поставил ботинки на полку. Внутри что-то оборвалось. Та самая последняя верёвочка терпения лопнула. Я прошел на кухню. Максим сидел уткнувшись в телефон, вокруг крошки, пятна, фантики. В раковине гора посуды, вечно готовая рухнуть.
Привет, сын, сказал я тихо.
Ага, привет. Ну что, хлеб есть?
Есть. В магазине.
Максим оторвал взгляд от экрана и уставился на меня.
Ты не купил?
Не купил. И рубашку Илье не погладил. И порошок не купил. И борщ не буду варить.
Вошёл Илья, почесывая живот. В трусах, хоть на дворе вечер.
Пап, ты чего? Я серьёзно про рубашку, мне идти не в чем. Ты же знаешь, я утюгом не умею пользоваться вечно всё криво получается.
Я сел на табурет, даже не разбирая пакетов, посмотрел на своих взрослых, сильных сыновей. Илья высокий, крепкий, два года как окончил институт, работает в офисе, деньги тратит только на гаджеты и развлечения. Максим учится заочно, подрабатывает доставщиком, но дома палец о палец не ударит.
Садитесь, поговорить надо.
Парни переглянулись. В голосе было не ворчание, а холодная решимость. Они неохотно сели.
Мне пятьдесят три, начал я, я работаю каждый день. За мои плечи коммуналка, продукты и весь дом. А вы здоровые мужики. Мужики, а не дети, уж точно не инвалиды. Но ведёте себя так, будто я обслуживающий персонал.
Пап, ну началось застонал Илья. Мы ведь тоже работаем, устаём. Ты же хозяин в доме, по-русски говоря, тебе и уют наводить.
Мне природой дано право на покой и уважение, а не только на борщ, отрезал я. С сегодняшнего дня объявляю забастовку.
Чего? Забастовку? фыркнул Максим. Не смешно.
Кушать буду только сам, убирать только за собой, стирать только свои вещи. Хотите есть научитесь готовить. Хотите чистое стирайте. Хотите глаженое ищите на YouTube, как утюжить.
В кухне повисла тишина. Сыновья уставились в ступоре.
Не смешно, сказал Илья. Мне завтра собеседование. Нужна рубашка.
Утюг в прихожей, доска за дверью. Вперёд.
Взял из пакета йогурт, яблоко, пачку творога, ушёл в комнату, дверь плотно закрыл.
Вечером всё было тихо: видимо, решили, что папа опять “чудачит”. Заказали пиццу, коробки на столе оставили, до ночи в приставку гоняли. Я всё слышал, но не вышел. Вместо этого лежал в ванне, читал “Отцы и дети” впервые за годы отдыхал душой.
Утром началась суета.
Да где же этот чертов утюг?! орал Илья. Пап! Мне некогда!
Я вышел из комнаты, полностью собранный гладко выспался, прилично выгляжу.
Утюг на нижней полке в прихожей.
Он не греет! Ты его, что ли, сломал?
В розетку включи, и воды налей, ответил я, надевая куртку.
Я опаздываю! Погладь! Ну хоть разок!
Нет. Это твоя рубашка и твой выбор.
Ушел, оставив его наедине с утюгом. Было жаль, сердце сжималось, но разум говорил: иначе мои сыновья так и не научатся ничего делать.
Вечером домой вернулся в коридоре удушливый запах гари. На кухне катастрофа: подгоревшая яичница в сковороде, клеёнка прожжена, гора посуды удвоилась, пол липнет.
Максим злой и голодный.
Пап, ну издеваешься же! Жрать нечего, только твои твороги и йогурты. Нам что, подохнуть с голоду?
В “Магните” полно еды. Пельмени, макароны, сосиски. Деньги ваши пользуйтесь.
Мы не умеем! Пельмени в кашу развариваются!
Читайте инструкцию. Всё по-русски написано.
Я отодвинул сковороду, протёр угол стола для себя, разложил контейнер с салатом из кулинарии и спокойно ужинал. Сыновья бродили вокруг, как волки, я не реагировал.
Если ты не будешь выполнять свои родительские обязанности, объявил Илья, мы… Ну, не знаю обидимся!
Обижайтесь. Ваше право. Мои обязанности как отца закончились, когда вам в паспорте стукнуло восемнадцать.
Ты эгоист, буркнул Максим.
Может, и так. Зато у меня нервы целы.
Следующие три дня в квартире шла холодная война. Гора мусора росла и стала смердеть. Туалетная бумага закончилась принес специальный рулон только для себя. Сыновья питались шаурмой, упаковки бросали везде.
Держался из последних сил. Было физически больно видеть свой дом в таком виде, руки чесались всё отмыть. Но знал: это нужно ради будущего.
В четверг захожу Илья роется в грязной корзине.
Чего ищешь?
Носки. Чистых нет ни одних.
Постирай.
Машинку боюсь сломать там много кнопок!
Есть “Быстрая стирка”. Одна кнопка. И отделение для порошка.
Нет порошка!
Купи.
Илья с досадой кинул носок обратно.
Куплю новые!
Вперёд. Тратить деньги на носки чисто по-взрослому.
В пятницу я заболел: температура, горло саднит. Остался дома.
К обеду сыновья наконец встали. К моей кровати подошёл Максим.
Пап, болеешь?
Да.
А обед когда будет?
Смотрю, глаза слезятся не только от температуры.
Максим, у меня 38. Какой обед?
Они ушли. Слышал, как шепчутся.
Ну что делать-то? Есть хочется.
Может, макароны сварим?
Ну давай. А соль где?
Я задремал, потом проснулся от жуткой вони: сожгли макароны! Выбежал на кухню кастрюля в чёрную, дым идёт. Парни стоят ошарашенные.
Мы всего на пять минут отошли в “Доте” катку досмотреть.
Окна откройте! Выжечь ведь квартиру хотите?
Я выключил газ, вылил макароны, сел на табурет слёзы брызнут, хоть волком вой. Первый раз в жизни рыдал от обиды, от бессилия, от страха за них и за себя.
Парни оторопели. Никогда не видели, чтобы отец плакал всегда же железный, строгий, держался. А тут сгорбленный дед в старом халате над кастрюлей.
Пап ну не плачь, Илья по плечу потрёпал. Новую кастрюлю купим.
Не про кастрюлю! заорал я сквозь слёзы. Вы же бытовые инвалиды! Без меня пропадёте! А если со мной что-то случится?! Ведь вы погибнете с голоду рядом с полным холодильником! Мне стыдно, что вы до сих пор не выросли!
Пополоскал лицо и ушёл в комнату. По кухне долго стоял запах гари.
Вечером дверь в комнату тихо скрипнула.
Пап, не спишь? голос Максима.
Нет.
Мы это в аптеку сходили. Илья у друга денег одолжил. Вот лекарства, лимон.
Вошёл, протянул пакет. За ним Илья с подносом: чай (черноватый, правда), бутерброды из хлеба и толстенных кусков колбасы. Коряво, но душевно.
Спасибо.
И ещё мы тут посуду помыли, пол подмели. Две тарелки, правда, разбили они скользкие. Ну, и ладно.
Я сел, сделал глоток чая стало теплее.
Разбитая посуда в доме к счастью, выдавил я.
За следующие два дня сыновья, конечно, не стали прямо матери-героями. То и дело звонили: “Пап, куда сыпать порошок?”, “Пап, картошку резать кубиками?”, “Где тряпка для пыли?” Но в итоге сварили суп, похожий на похлёбку, но сами сделали. Илья даже погладил себе футболку теперь гордо гулял в ней по двору с ребятами.
Когда я выздоровел, на холодильнике увидел что-то новое график.
“Понедельник, среда, пятница Илья (мусор, посуда). Вторник, четверг, суббота Максим (пол, магазин). Воскресенье вместе”.
Это что?
График. Решили, разделим. Ты был прав позорище, если серьезно. Мы же мужики вроде.
Будете соблюдать?
Будем стараться, буркнул Илья. А Максим вчера искал в интернете, как картошку жарить с корочкой оказалось, секрет знать надо! Кто бы подумал
Я улыбнулся впервые за долгое время приятно на душе.
Прошел месяц. Идеальным всё не стало, но жизнь наладилась. Появилось время на себя: записался в бассейн, стал чаще встречаться с друзьями, дочитал “Войну и мир”. Да и взгляды женщин на улице заметил впервые за десять лет.
В один из вечеров я вернулся с тренировки, сыновья на кухне что-то готовят.
Что случилось?
Ужин готовим, Максим смахнул слезу (резал лук). У Ильи первая зарплата на новой работе, решили отметить. Мясо по-купечески.
Первая зарплата?
Тогда на собеседование я пошёл в мятой рубашке, не взяли сказали, неопрятный. Стыдно было. Освоил утюг, готовился. Сейчас в логистике работаю взяли. Гордись.
Гордюсь, сын. Вино есть?
Конечно, папа.
Ужинали. Мясо чуть жёсткое, лук толстыми кольцами, но это был самый вкусный ужин. Я увидел: сыновья меняются. В глазах появилась взрослая уверенность, в движениях самостоятельность.
Пап, вдруг сказал Максим, жить одному дорого и тяжело. Но жить у родителей и вести себя как нахлебник позорно. С Ильёй решили будем скидываться на коммуналку и продукты. Честно.
Честно, подтвердил я. И спасибо вам.
Ну и… прости за тот бардак, добавил Илья. Мы не думали всё как-то само появляется, посуда моется, еда появляется. Думали, это магия.
Магия кончилась, подмигнул я. Наступила жизнь.
Иногда привычка давала о себе знать. Найду носок под диваном не поднимаю. Зову Максима:
Твоё?
Ой, забыл! Сейчас уберу.
И уносит без скандала.
Понял я главное: моя жертвенность только калечила их. А твёрдость оказалась лучшим уроком любви любви, в которой отец верит, что сын может и обязан научиться жить сам.
Теперь, когда знакомые жалуются мне на своих оболтусов, я улыбаюсь:
А вы пробовали не быть слишком удобными?
Как это? Пропадут же!
Не пропадут. Голод лучший мотиватор, а грязная рубашка сделает из парня мужчину. Проверено.
В пятницу вечером собирался в театр. Нацепил свежую рубашку, побрызгался одеколоном.
Пап, ты куда так вырядился? Максим присвистнул.
На свидание, подмигнул я. С самим собой и с искусством. В холодильнике продукты, рецепт гуглите, не маленькие.
Вышел на улицу и впервые за много лет правда почувствовал себя свободным. Больше я не был рабом быта. Я был Мужчиной. И у меня наконец-то появились взрослые сыновья, которые учатся уважать мой труд и моё время.
Результат не просто удивил он стал для меня началом новой, лучшей жизни. А для порядка в семье иногда нужно лишь одно: немного хаоса и твёрдой руки.
