Дневник, октябрь.
Иногда мне кажется, что я взрослая и сильная, но сегодня наполнился такой бессильной тоской, что не могу не записать это сюда. Все думала: у нас с мамой ведь не бывает секретов не было и не должно быть. Мы с ней всегда говорили о моих страхах, победах, о первом несчастном романе, о том, как я по ночам рыдала из-за одноклассника Игоря. Даже после замужества, мне казалось, что наш с ней мостик только укрепился.
Боря ей всегда нравился. Она даже подружкам хвасталась, что наш зять «мужчина с характером, не балован». Когда родилась Лизонька, мама вся светилась: возила нам из деревни мешки яблок, морковку, приносила целые пакеты новых кофт и сарафанов, ворковала над внучкой не переставая.
Я частенько шутила с Борей:
Видишь, нам досталась не просто мама, а прямо золото, а он мне в ответ улыбался так тепло.
Но вот, недавно я увидела другую сторону золота. Будто в хорошо знакомой мелодии вдруг прозвучал фальшивый аккорд, и вся прежняя музыка развалилась.
Это было в начале октября мама, как обычно, приехала с дачи, багажник полон: свежие огурцы, банки с малосольными помидорами, булькающие квашеные яблоки. Боря опять на вахте. Я вздохнула, перебирая сумки:
Мам, зачем столько-то? Мы с Лизой вдвоем не осилим, Борю до ноября не будет…
Раздашь соседке Галке, если что, отмахнулась мама, чмокнула Лизу в макушку, внучке моей только все самое свежее и полезное надобно!
Я ушла заваривать чай, а мама увела Лизу в спальню укладывать. Спустя несколько минут пошла ненароком проверить, не мешают ли друг другу, да так и застыла в прихожей. Из комнаты доносился мамин голос, глухой и незнакомо-страшный.
Да что ты, Оль, не жалуюсь, но сердце кровью обливается от всего этого. Как так можно: мужик вечно в разъездах, домой копейки носит. А она… сидит. Дочка почти два года, а она не работает, в сад не отдает все считает, рано, суетится с этой крохой… Лентяйка, сижу у нее на шее, кормлю-пою, а благодарности с гулькин нос. Одежду вожу, закрутки… они привыкли. И что толку? Борис теперь вообще как ледяной, только приехал телевизор мигом и все. Она не жалуется, но я же ВИЖУ…
Так качнулось у меня под руководством. Я, прижавшись к стене, слушала, как родная мама перемалывает мою жизнь в серую труху.
“Копейки”, “сидит на шее”, “ленится”. А ведь это я целый день Лизу кормлю, укачиваю, готовлю, убираю, глажу, играю, из пластилина леплю ей котят… И все это “лентяйкины” руки…
А мама продолжала шептать в телефон о том, как я «потеряла вид» и «ничего не хочу». Я не выдержала. Ворочась, как вор, вернулась в спальню, закрылась, села прямо на пол, голову руками обняла. Лиза сопела во сне. Ее дыхание оказалось единственной реальностью.
Вот что делать? Ворваться кричать, скандалить? Или выставить мать за дверь? Внутри все опустело, замерзло. Автопилот: вытерла слезы, дышать заставила себя глубоко и размеренно, вышла на кухню. Через пару минут мама оглушительно и радостно закончила звонок. Заходит:
Ой, доча, ну вот заболталась с Ольгой Петровной! Ты не поверишь ее невестка новую иномарку требует! Уму непостижимо, а сын все деньги ей, на мать махнул рукой! Ах, молодёжь пошла…
Говорила так, словно только что не впивалась в мое сердце иглой. Услышала ли она мой укор? Вряд ли. Я едва сдержалась, чтобы не закричать:
Мама, почему ты вечно судачишь? Ведь не знаешь, как у них там на самом деле.
Мама сразу осеклась, глаза потемнели:
Какие, к черту, сплетни? Подругу поддержать надо, выслушать! Отношения вот это и есть ты еще ничего не понимаешь в настоящей близости…
В тот момент я впервые увидела в маме не родную женщину, а постороннюю, которой нужен чужой драматизм, чтобы чувствовать себя весомой. Она будто бы годами копила в себе недовольство: моя жизнь не про успех с работы и не про гонку за рублем, а про любовь и уют. На таком фоне не похвастаешься перед Ольгой Петровной или Галиной Ивановной.
И овощи ее не жест заботы, а билет в мою жизнь: “я вкладываюсь значит, имею право судить”. Хотела высказать всё, но оставила внутри. Мама уехала, хлопнув дверью. Меня сковала злость, потом обида, а после вдруг жалость и странная ясность.
Я вспомнила, как она после развода тянула меня одна, как гордилась новой работой, как боялась, что «люди скажут не так». Она всю жизнь вела бой за статус, зарплату, уважение. А у меня скромная малогабаритка в спальном районе и нежная девочка на руках. Я решила жить иначе, и это для нее словно укор, провал ее педагогики.
Спустя сутки на телефоне сообщение: “Извини, если была резка вчера. Ты же знаешь, люблю тебя”. Раньше я бросилась бы мириться. А сейчас просто отложила трубку.
Через неделю пришла сама Ольга Петровна. Смущаясь, принесла коробку конфет: «В вашем районе была, решила заглянуть…» Лиза собирала кубики, мы пили чай. Вдруг она вздохнула:
Хорошо у тебя. Уютно. А твоя мама, ну… она просто боится.
Чего она боится? спросила я.
Что ты ее отпустила, что не нуждаешься в опыте, который она копила всю жизнь… Ей легче критиковать, чем признать, что ты счастлива на своем месте. А эти овощи и банки ее последний мостик, право вашего близкого участия.
Я слушала и чувствовала сочувствие. Не враг она мне, просто таких женщин много не смогли иначе, кроме как требовать и судить.
Зачем вы все это мне рассказываете? спросила я.
Просто пожалей ее, но крепко держи границы.
Ее слова крутились весь вечер. Я вдруг поняла: мамино раздражение ее картина мира. У меня другой. Мой Боря, который первым делом по возвращении с вахты обнимает нас меня и Лизу, и шепчет: Как кошмарно соскучился…
Наша двухкомнатная «хрущевка», по ипотеке платим сами, ни у кого ни рубля не просим. Это мой выбор сидеть дома до трех лет, не спешить в сад, не отдавать дитя чужой тете. Не оглядываться на чье-то одобрение.
Я тихо начала перестраивать свои границы. Стала меньше делиться с мамой только тем, что не обернется против меня. На её нравоучения отвечаю по-доброму:
Мам, мы с Борей сами все подумаем, не переживай.
Когда приносит ненужные обновки или очередную кучу овощей говорю: “Давай лучше выберем пазл ты сама вручишь Лизоньке, когда приедешь”. Возвращаю маму в роль бабушки, не судьи. Тяжело каждый раз пересиливать ее попытки рулить, но иногда, когда мы с ней и Лизой печем печенье, а мы обе в муке, мама вдруг смотрит так тепло, по-настоящему…
Думаю: может, это наш новый мостик смесь сахара, теста и смеха?
Этот урок останется со мной навсегда: самые болезненные удары приходят не от врагов, а от тех, чье одобрение особенно дорого. Но важно не ожесточиться принять себя, настоящую, не идеальную, не чужую картинку, а живого человека.
Боря, когда я ему все рассказала, просто обнял меня крепко, как в том сне, когда мне было страшно одной.
Знаешь, давай в следующем месяце махнем в Крым? Пусть наша принцесса увидит море по-настоящему!
И это ощущение не “немного”, а целый огромный океан… Наш.
