Мне 25 лет, и вот уже два месяца я живу с бабушкой. Тётя — её единственная дочь — внезапно ушла из жизни два месяца назад. До этого бабушка жила вместе с ней: один дом, одни будни, совместные молчания. Я часто навещала их, но у каждой была своя жизнь. Всё изменилось, когда бабушка осталась совсем одна. Потеря близких мне не чужда: мамы не стало, когда мне было 19. С тех пор я привыкла к жизни с ощущением пустоты. Отца я никогда не знала — не потому что есть какая-то тайна, его просто не было, и всё. Так что, когда не стало и тёти, я ясно поняла: теперь у меня осталась только бабушка. Первые дни после похорон были странными. Бабушка не плакала постоянно, но её боль была заметна в мелочах: медленно вставала, забывала выключить свет, бесцельно смотрела в одну точку. Я сказала себе, что останусь «на пару дней». А эти дни превратились в недели. И вот однажды, разбирая свой шкаф, я осознала — обратного пути нет, я остаюсь здесь. И, как обычно, не обошлось без мнений окружающих. Кто-то поддерживает: правильно, мол, как иначе оставить пожилую женщину, потерявшую дочь, одну. Другие считают, что я зря теряю молодость: мне бы сейчас путешествовать, встречаться, строить свою жизнь. Спрашивают, не тяжело ли мне, не чувствую ли себя в ловушке, не боюсь ли, что потом останусь одна. Но я вижу это иначе. Я работаю, экономлю, веду хозяйство, вожу бабушку по врачам, готовим вместе, по вечерам смотрим телевизор. Я не ощущаю, что жертвую чем-то. Я делаю выбор. Сейчас у меня нет партнёра, детей, не думаю о переезде за границу. Думаю о стабильности, о том, чтобы быть рядом, чтобы не повторять историю одиночества, которую слишком хорошо знаю. Бабушка — всё, что у меня осталось из родных. Нет мамы, тёти, отца. Я не хочу, чтобы бабушка провела последние годы в одиночестве, чувствовала себя обузой или спала с мыслью, что никому не нужна. Не хочу, чтобы она ела одна и засыпала в тишине. Возможно, позже я пойду своим путём: буду путешествовать, влюбляться, уеду. Но сейчас моё место — здесь. Не из чувства долга. Не из вины. А потому что люблю бабушку — и себя рядом с ней. А что бы сделали вы?

Įdomybės

Author Дмитрий КузнецовReading 3 minPublished by February 14, 2026

Мне двадцать пять, и вот уже два месяца я живу с бабушкой в её старой квартире на окраине Нижнего Новгорода.

Моя тётя её единственная дочь и главный союзник по жизни внезапно ушла из жизни пару месяцев назад. До этого бабушка с тётей жили душа в душу: одна коммуналка, одни обеды, общее молчание у телевизора. Я часто бывала у них, но у каждой из нас была своя жизнь и свои заботы. Всё перевернулось, когда бабушка осталась одна.

Потеря для меня не новость. Маму я потеряла в девятнадцать: с тех пор привыкла относиться к отсутствию близких как к чему-то повседневному. Отца у меня и вовсе не было ни загадок, ни недосказанностей, просто дыра на месте папы в воспоминаниях, и всё. Так что после смерти тёти вдруг стало предельно ясно: теперь есть только я да бабушка.

Первые дни после похорон были странные. Бабушка не рыдала безостановочно, но печаль просачивалась во всё: будто села на замедленную перемотку стала двигаться медленнее, забывала выключать свет, устраивалась у окна и смотрела куда-то сквозь серое небо. Я решила остаться «на пару дней». Дни растянулись на недели, а потом я аккуратно разложила свои вещи в шкаф и поняла, что не уеду.

Конечно, без советчиков не обошлось. В России каждый знает, как правильно жить и обязательно подскажет.

Одни уверяют, что я поступаю правильно: нельзя же оставлять пожилого человека, только что потерявшего дочку, одного. Другие же восклицают: «Да ты свою молодость теряешь! В двадцать пять надо кататься по городам, тусить с подружками, встречаться с молодыми людьми, жить во всю ширь!» Спрашивают, не давит ли мне эта жизнь, не кажется ли, что попала в ловушку, не страшно ли, что потом останусь вовсе одна.

А мне по-другому не хочется.

Я работаю удалённо, откладываю рубли, веду хозяйство, вожу бабушку к врачам, вместе варим борщ и смотрим вечерами старые советские сериалы. Не чувствую, что от чего-то отказываюсь. Я просто выбираю. У меня сейчас нет постоянного молодого человека, не думаю о детях или поездках за границу. Мечтаю о стабильности, о том, чтобы быть рядом, чтобы не повторять сценарий одиночества, который так хорошо мне знаком.

Бабушка это всё, что осталось от моей семьи. Нет мамы, нет тёти, отец и вовсе не фигурирует. Я не хочу, чтобы бабушка прожила свои последние годы с ощущением, что кому-то мешает или становится обузой. Не желаю, чтобы она ела одна и засыпала с мыслью, что никого больше нет.

Возможно, позже моя жизнь пойдёт по иному пути. Может быть, я когда-нибудь соберусь и отправлюсь в Петербург или даже найду свою любовь. Всё может быть… Но сейчас моё место здесь. Не из чувства долга. И не из жалости к себе или к бабушке. Я просто её люблю. И себя рядом с ней тожe.

А вы как бы поступили?

Сегодня я ушла из дома сына, оставив на столе пышущий жаром говяжий ростбиф и смятое на полу передник. Бабушкой я быть не перестала — я перестала быть невидимкой в собственной семье. Меня зовут Мария. Мне шестьдесят восемь, и три года я тихо управляла домом сына Ивана без оплаты, похвалы и отдыха. Я — та самая «деревня», о которой в России принято говорить с теплом, вот только сейчас на плечи старших вешают груз, а слова им не дают. Я из времени, когда дети обдирали коленки, а фонари означали, что пора домой. Кормить сына я сажала ровно в шесть — ешь, что положили, или жди утра. Воспитание было строгое, без тренингов — зато учило стойкости, уважению к труду, самостоятельности. Невестка Оля — человек хороший, заботливая мама для Ванечки. Но она боится всего — этикеток на еде, «неправильного» поступка, упрёков из интернета. В доме правит бал восьмилетний внук. Ванечка умён, добр, когда ему удобно — но слова «нет» не слышал никогда, не превратив его в торг. Сегодня — вторник, мой самый длинный день. Я с рассветом подняла внука, собрала в школу, пока родители вкалывают на офисную ипотеку, постирала, выгуляла собаку, разобрала продукты — где био-снек соседствует с макаронами из пятёрочки на мою пенсию. Я хотела уюта и приготовила старый русский ужин — жаркое из говядины с картошкой и морковью, чтобы по дому шёл вкус родных лет. Иван с Олей вернулись поздно, в телефонах и делах. Ваня на диване, тускло горит планшет: кто-то снова орёт про игру. «Ужин готов», — говорю. Иван сел, не отвлекаясь. Оля поморщилась: «Мы хотим есть меньше красного мяса. А морковь — она вообще органическая? Ваня ж чувствительный». «Это ужин», — сказала я. «Пища настоящая». Иван позвал сына. Ответ — с дивана: «Нет! Я занят!» При мне бы экран погас мгновенно. Сегодня — ничего. Оля пошла уговаривать. Торг, обещания, нежные слова. Ваня зашёл с планшетом, посмотрел на еду, отодвинул: «Фу! Хочу наггетсы!» Иван молчит. Оля идёт к морозилке. И тут во мне что-то сломалось — не злость, а тоска. «Садись», — сказала я. Она замерла. «Он будет есть то, что на столе, или уйдёт из-за стола», — спокойно сказала я. Иван поднял голову: «Не начинай! Мы устали — это не повод травмировать ребёнка». «Травма?» — удивилась я. «Уговоры ради наггетсов — это не жизнь. Вы учите его верить, будто все должны угождать его комфорту. Что чужой труд — ничто». «У нас мягкое воспитание», — холодно сказала Оля. «Это не воспитание. Это сдача позиций. Вы боитесь его недовольства и делаете его солнцем системы. Я здесь не семья — я обслуживающий персонал». Ваня закричал, швырнул вилку. Оля кинулась его жалеть: «Бабушка переживает, не бери в голову». Вот тогда и всё. Я сняла передник, сложила его рядом с не тронутым ужином. «Вы правы. Я правда переживаю. Переживаю, что мой сын стал сторонним в своём доме. Что ребёнок растёт без границ. Что мой труд никто не замечает». Я взяла сумку. «Ты уйдёшь?» — удивился Иван. — «Ты же завтра с ним!» «Нет», — ответила я. «Ты не можешь так просто уйти». «Могу». Я вышла на тихую улицу. «Ты нам нужна!» — позвала Оля. — «Семья должна помогать!» «Семья строится на уважении», — сказала я. — «А это — сервис, и он закрыт». Я поехала в сквер, в темноте открыла окно — вдыхать запах сырой травы. И вот они — светлячки, мигают в высокой траве, как в детстве, когда я ловила их с Иваном и отпускала: красивое нельзя держать в клетке. Я смотрю на их волшебство — а телефон вибрирует: извинения, упрёки, давление. Я не отвечаю. Мы перепутали: дарить детям все вещи — не то же самое, что дарить им себя. Мы меняем присутствие на гаджеты, а воспитание — на удобство. Мы боимся быть нелюбимы — но этим губим в детях силу. Я люблю внука настолько, чтобы дать ему право на разочарование. Я люблю сына настолько, чтобы дать ему взрослеть. И впервые за долгие годы люблю себя настолько, чтобы прийти домой, поесть в тишине и отпустить светлячков на волю. Деревня у нас пока закрыта — идёт ремонт. И когда она откроется вновь, вход туда будет только через уважение.