Яблоки на снегу…
Жил-был у нас в селе под Киевом, почти на самом краю соснового бора, где лес по ночам шепчет, а даже днём полумрак стоит от вековых деревьев, Степан Андреевич Коваленко. Мужик был кремень, хоть гвозди из него делай.
Всю жизнь он в лесничестве проработал, деревья каждое знал по-своему, овраги, норы ежовые и тропы кабаньи всё под присмотром его было. Руки как лопаты, вечно в смоле и мозолях, с запахом леса, навек въевшимся в кожу. А сердце будто вырезано из старого дуба: крепкое, надёжное, упрямое.
С женой своей, Мариной Ивановной, сжились душа в душу тридцать с лишним лет. Являлись всегда вместе: вечером бывало, сидят на лавке под крыльцом Степан тихонько перебирает на баяне, а Марина ему вторит тонким, прозрачным голосом, и так эта гармония окутывала дом, что мимо пройдёшь заслушаешься, даже не заметишь, как стемнело. В доме у них чистота, порядок: ставни с резьбой, синие в цвет её глаз, палисадник весь в пионах, грядки ни одной сорной травы.
Помню, как садили свой яблоневый сад. Землю тёмную, жирную Степан ворочал лопатой, ямы выкапывал, а Марина держала саженцы, бережно корни расправляла, как волосы дочке, и повторяла: «Растите, милые, радуйте ребятишек наших». А Степан смотрел на неё, пот смахивал, и на его лице играла тихая радость, такой он уже не улыбался после.
Сад разросся мощный весной цветёт, цветом облака ходят по селу, а осенью яблок столько, что аромат на всю округу. Яблоки хрустящие, сладкие.
Но и пришла беда. Марину болезнь унесла быстро, за три месяца. Сгорела, как свечка, угасла ночью, держа ладонь мужа. Степан с тех пор посерел, смолк от горя. Ни слезинки не проронил мужикам не положено. Только поскулил по-медвежьи да седину за одну ночь схватил.
Остался он с молодой дочкой, Оксанкой. Всё тогда на ней держалось: свет в окошке для отца, весь его смысл и надежда. Степан души не чаял в ней, берег как зеницу ока но по-своему, строго, сурово, порой даже пугающе. За руку держал, ветра весеннего боялся для неё.
Ты, Оксана, моя гордость, говаривал он, гладя рукой по её косе. Вот вырастешь хозяйкой станешь, дом твой будет. Никуда не отпущу, здесь всё наше Зачем тебе чужой город, среди чужих людей? Там человека обидят, сердца нет.
Девочка росла загляденье: коса густая, золотая, глаза как небо над Днепром, голубые-голубые, отцовы. А голос! На Покрова выйдет песню затянет, у мужиков косы из рук падают, и женщины слёзы стирают, говорят в мать пошла.
Оксанка мечтала петь, поступить в консерваторию в Харькове. Ноты зубрила, старые пластинки слушала на проигрывателе до дыр. Не знала покоя вперед жгло её желание песню людям нести.
А Степан упрям, по-деревенски мудр да по-своему насторожен: «Сделано родное лутче всего чужого». Города боялся, считал их ямой.
Не поедешь! гремел, что изба дрожала. Пойдёшь на молоко, за Петра замуж, парень работящий, хату строит. Детей нарожаешь, как все! Певица, поди! Срам
Осенью дождливой, когда лужи не просыхают и ива ветви роняет, Оксана вдруг сама переменилась. Тихая, но твёрдая, собрала узелок, надела пальто и к двери. Степан заорал, топнул нервы сдали.
Уйдёшь не дочь ты мне! кричал вслед. Дом забывай, не пущу!
И когда хлопнула дверь он, дрожащей рукой, воткнул топор в ступени крыльца. Щепки разлетелись, как капли крови.
Нет у меня дочери больше, хрипел он в глинобитную тишину. Нет
Двенадцать лет минуло. Дети в селе поспели, кто в армию ушел, кто женился. А дом Коваленко стоял сиротливо: яблоневый сад одичал, ветки перепутались; краска в трещинах, а топор в ступени проржавел насквозь, будто рана.
В ноябре прошлой зимы случились ранние морозы. Снега мало, а мороз такой, что вода в ведре трескает лёд. Возвращаюсь я вечером у Степана из трубы дыма нет. Плохо. Старый Пес, Бурко, из будки и не выглянул только вздохнул глухо.
Вхожу в доме холодно, хоть ледник устраивай. Запах тяжёлый: старости, лекарств, тоски. Лежит Степан на кровати, под телогрейкой, зуб на зуб не попадает.
Степан! зову. Ты чего удумал?
Он глаза открыл, мутные, воспалённые меня не узнаёт. Шепчет: «МарИна холодно Оксана где? Пусть споёт»
Я поняла горит он, пневмония. Осталась на дежурство. Печь истопила, уколы поставила, всю ночь то бре́дом, то стонами отзывался, дочку звал:
Оксаночка не уходи, прости я ведь любил
Я сидела, вязала носок, слёзы катились. Сколько любви нерастраченной в этом неуклюжем, суровом человеке
К утру ему полегчало. Сердце стучит, мысли вернулись. Смотрит глаза потухшие:
Катерина Я ведь её ждал Сколько дней ждал. Всё выглядывал, не скрипнет ли калитка.
Знаю, сказала я, подоткнув одеяло. Писала она тебе, только письма твои не доходили.
Писала? оживился весь. Где же?! Я свой ящик гвоздём прибил тогда Думал забыла
А Верка-почтарка сберегла. На почте вся пачка.
Утром первым делом к Верке, принесла я коробку писем. Как Степан их читал не описать. Руки якорями дрожат, слёзы льют на фотоснимки внуков, прижимает к груди трогает грубыми пальцами лица.
Внуки, Катя У меня есть!
В одном письме отрывок телефона не хватает конца. Только кусок адреса: Харьков большой
До письма не дойдёт так быстро, говорю. А тебе нельзя ждать.
Поеду! кричит, поднимается. Вползком доберусь!
Не суетись! Есть способ получше.
Пошла к Жене, соседскому сыну: ладен парень, компьютерами в Кривом Роге промышляет.
Жень, найди в интернете Оксану!
Он посопел, руками по клавишам ищет. «Одноклассники», «ВКонтакте» Селиванова? Нашли, фото, статус: «Скучаю за домом». Написали.
Ждём час, два, интернет в селе, как лошадь без ног, провисает. Степан бел, как стены, корвалол льёт тишина.
И вдруг звонок! Ответила, дала телефон мужа.
Звоним. Гудок длинный, тягучий. Трубку берёт незнакомый мужчина.
Алё, кто?
У Степана язык парализован, только воздух ловит.
Я локтем:
Это Степан отец Оксаны…
Пауза долгая.
Отец, говорите? Вспомнили через годы
Сергей, дай трубку! женский голос, тревожный.
Алло?
Оксаночка выдохнул Степан. Дочка
Молчание, треск в телефоне.
Зачем звоните чуть слышно. Что случилось?
Хожу на краю, честно признался он. Виноват, дочка Услышать хотел Прости
Она заплакала тихо, злой слезой.
Я не знаю, пап Я так долго писала Я не уверена, что готова
Не прошу много Просто знай: любил по-своему.
Приезжаем, вдруг резко сказала. Не дам умирать одному. Ждите.
Положил трубку. Ни счастья, ни покоя одно облегчение, да страх.
Приезжает шепчет. Выполнять долг. Простит ли?
Куда? В этот свинарник? Позорище
Ничего! заявила я. Наведём порядок!
Всколыхнула я всю улицу смыли грязь, вымыли дом. Степан не свой, всё шепчет: «Не узнает»
Утро въезжает светло-синий «Ланос». Выходит Оксана прежняя, но строгая, городская. За ней двое внуков, муж.
Степан стоит на крыльце, без шапки, сжимая руки до боли.
Оксана у калитки. Смотрит на дом, на ступени, где ржавый след остался.
Степан спустился, неловко шагнул.
Здравствуй, Оксаночка
Здравствуй, папа едва слышно.
Подошла и обняла. Осторожно, чуть-чуть. Он прильнул, склонился к её шапке затрясся немо.
Она стояла, не сопротивляясь, слёзы по щекам. Не радость боль по ушедшим годам.
Зашли в дом. Всё дышит неловкостью дети прячутся, муж глядит сурово, молчаливо.
Сели за стол. Молчание. Только ложки звенят.
Степан вдруг поднимает рюмку, рука дрожит страшно.
Спасибо, что приехали Не верил Но ждал, пока можно. Сергей Оксана Без вас жизнь потерял.
Сергей глянул на жену, потом на Степана. Вздохнул.
Ну что, Степан Андреевич, сказал сдержанно. Не зря приехали. Оксана добрая. За встречу!
И вдруг младший внук спрашивает:
Дед, а где топор, что в крыльце был? Мама рассказывала
Оксана его за руку «Тише!» А Степан улыбнулся:
Сгнил топор, хлопчик. Отошёл гнев вместе с железом. Завтра лес тебе покажу живой.
Лёд таял медленно. Привыкали друг к другу, жили порознь три дня. Степан старался, боялся слова лишнего.
Однажды вечером Оксана пришла ко мне.
Тётя Катя, дайте чего для сердца. Не могу обида душит.
Налила я ей липового чаю.
Не простила?
Не могу Жалко его, а вспомню, как он мне тогда дверь захлопнул Я ведь ехала высказать всё, как страдала А потом взглянула: руки дрожат, глаза старые Он сам себе наказание устроил. Зачем добивать?
Вот тут и мудрость. Простить это первое для сердца. Ты сильная. Для детей теперь надо жить.
Она кивнула.
Сегодня он внучке носки сушил у печки, как мне когда-то И что-то внутри отпустило. Совсем немного но стало теплее. Будем жить, Катерина
Через неделю уехали, но обещали летом вернуться. И сдержали слово.
В июле Степан уже другим стал посвежел, глаза светятся. Сад расчистил и вдруг старые яблони зацвели сплошное белое чудо.
Проходила я сидят они на крыльце: Степан с Оксаной плечом к плечу, Варя внука венки плетёт.
Катерина! машет Степан. Заходи на чай! Оксана компот сварила, янтарный, знаете на весь киевский край такой.
Зашла. Пили чай на веранде, пахло антоновкой, летом, тишиной.
Говорят, треснувшую чашку склеить можно. Трещина останется, зато чай в ней вдвое ценнее.
Жизнь коротка, как поздний зимний день. Пока думаешь уже стемнело. Всегда кажется: «Успею, прощу, обниму». А потом глядишь дом пустует, телефон звонка не дождётся, а ящик почтовый так и заржавел от ожиданияЯ молча сидела с ними, слушала, как вечер опускается на мир. За окнами сад шумел, яблоки роняли листву прямо на крыльцо золотую и красную, как печали, что переросли в память. Где-то вдалеке собаки лаяли, пахло дымком и сладким компотом. Оксана вдруг поднялась, подошла к отцу, а потом тихо спросила:
Пап, может, сыграешь? На баяне… Помнишь ту мамино облачко?
Степан вдруг весь растерялся. Давненько не брал инструмент в руки, пальцы задубели. Но вынес баян, положил на колени, нащупал правую кнопку и осторожно, будто боялся вспугнуть прошлое, повёл воздушный перелив знакомой мелодии.
Оксана запела сначала несмело, потом всё увереннее. Голос её плыл над домом, в сад, в небо, и казалось, что даже сосны остановились слушать. Внуки примолкли, Сергей положил ладонь жене на плечо, улыбнулся криво.
У Степана слёзы бежали по щекам, он не прятал их с годами в мужчине делается смелым не рука, а сердце. Оксана спела, как в детстве, как мама чисто, радостно. Сад светился, и даже поздние яблоки, оставшиеся на ветках, казалось, засияли алым на снегу, как напоминание: и зимой бывает урожай, если его сберечь для тех, кто возвращается.
Когда песня смолкла, Степан положил руку на плечо дочери:
Прости, Оксаночка. Пока есть время давай любить.
Она кивнула и вдруг, первый раз за всю встречу, по-настоящему улыбнулась. Как будто открылась дверь, и свет залил старый дом.
Так и остались сидеть семьёй, с голосом над садом, с яблоками на снегу. Согревали друг друга простым присутствием, будто каждый получил обратно что-то важное: себя, дом, надежду. А по селу ещё долго рассказывают: той зимой в доме Коваленко яблоки не мерзли пели.
