Мне понадобилось шестьдесят пять лет, чтобы понять по-настоящему.
Самая глубокая боль это не пустой дом.
Настоящая боль жить среди людей, которые перестали тебя замечать.
Меня зовут Людмила. В этом году мне исполнилось шестьдесят пять.
Это мягкая цифра, легко выговаривается, но радости она мне не принесла.
Даже торт, который испекла невестка, показался мне пресным.
Наверное, я потеряла вкус не только к сладкому, но и к вниманию.
Большую часть жизни я была уверена: старость это одиночество.
Тихие комнаты. Телефон, который молчит. Пустые выходные.
Я думала, что это самое печальное, что может быть.
Но оказалось, есть боль сильнее.
Ещё тяжелее дом, полный людей, среди которых ты растворяешься, становясь невидимкой.
Восемь лет назад не стало моего мужа.
Мы прожили вместе тридцать пять лет.
Он был спокойный, выдержанный, немногословный, но его присутствие приносило мне утешение.
Он мог подчини́ть сломанный стул, растопить промёрзшую печь,
и одним взглядом укротить мою тревогу.
Когда он ушёл, мой мир лишился равновесия.
Я осталась жить рядом с детьми Павел и Варвара.
Я отдала им всё.
Не ради долга, а потому что любить их было единственным смыслом жизни.
Я была рядом при каждой температуре, каждом экзамене, каждом ночном страхе.
Я искренне верила любовь обязательно вернётся ко мне такой же волной.
Постепенно их визиты становились всё реже.
«Мам, не сейчас».
«В другой раз».
«В эти выходные у нас дела».
А я ждала.
Однажды днём Павел сказал:
«Мама, переезжай к нам. Вместе веселее».
Я собрала свою жизнь в несколько коробок.
Отдала соседке свой любимый пуховый платок, кастрюлю и даже старенький баян продала, переехала в их светлую, просторную квартиру.
Сначала всё было хорошо.
Внучка обнимала меня.
Светлана угощала чаем по утрам.
Но потом интонации изменились.
«Мама, убавь телевизор».
«Пожалуйста, будь в комнате, у нас гости».
«Прошу, не смешивай своё бельё с нашим».
А потом прозвучали слова, как гвозди:
«Хорошо, что ты с нами, но не забывайся».
«Мама, помни: это не твой дом».
Я старалась быть нужной.
Готовила, складывала одежду, играла с внучкой.
Но будто становилась невидимой.
Или, что хуже тяжестью, о которую все лишь спотыкаются.
Однажды поздно вечером я услышала, как Светлана разговаривает по телефону.
Она сказала:
«Свекровь у нас как ваза в углу. Стоит и будто её нет. Так даже проще».
В ту ночь я не спала.
Лежала в темноте, смотрела на трещины потолка и до боли понимала: окружена семьёй, я всё равно невыносима одинока.
Через месяц я сказала им, что нашла небольшую комнату в Ивано-Франковске помогла старая подруга.
Павел улыбнулся так облегчённо, что даже не пытался скрыть.
Теперь я живу скромно, на окраине Ивано-Франковска.
Делаю себе кофе рано утром.
Читаю старые книги.
Пишу письма, которые так и не отправляю.
Меня никто не перебивает.
Никто не упрекает.
Шестьдесят пять лет.
Теперь я жду немного.
Хочу только вновь почувствовать себя человеком.
Не грузом.
Не шорохом на фоне чужих голосов.
Я усвоила:
Самое страшное одиночество это не тишина в доме.
Это молчание в сердцах тех, кого любишь.
Это, когда тебя терпят, но не слышат.
Это существовать и быть постоянно прозрачной.
Старость не в морщинах.
Старость это твоя любовь, которую никто уже не ищет.
И внезапный момент, когда осознаёшь: ты стала просто частью мебели.
