Зима вылилась в Москву как ведро ледяного молока. Окна тонули в сиреневом сумраке, тени ползли по обоям, а в квартире пахло палёной гречкой и уксусом. Ночью температура у Лизы взлетела, как трескучий мороз под утро. Ртуть в старом советском термометре вскарабкалась до бешеных сорока с половиной. Почти сразу Лизу скрутило снами: судороги ломали её маленькое тело, будто её тянули за невидимые нитки.
Ирина оцепенела на миг казалось, комната моргнула, столы поплыли вдоль стен, и весь дом превратился в коробку без воздуха. Она бросилась к дочке, пальцы предательски дрожали, не слушались, но всё же ухитрилась раскрыть Лизин рот. Ребёнок хрипел, пенился будто её горло колотило молотком, и дыхание пыталось прорваться через ватную занавеску.
Она не считала минуты: отсчёт шёл по стукам сердца, которые громыхали в висках Иры, как церковные колокола на Масленицу. Держала Лизу за голову, вцепившись так, словно могла поймать её душу, если та вдруг решит выскользнуть.
Ничего не существовало кроме одного заклинания: «Лиза, дыши Лиза, вернись» Она кричала не голосом, а словом, которое рвалось на улицу, катилось по подоконнику, врастало в рассветную мягкую уличную темноту. И в телефон, зажатый в ладони, она шептала номер скорой, и имя, как заговор: «Лиза! Помогите!»
Когда позвонила Максиму, из её горла вылетела корявая фраза, похожая на рваный выдох:
Лиза Лиза чуть не умерла
Но Максим, лежавший в гостиной на старом диване, услышал в трубке другое, одно-единственное слово: «умерла». И сердце его сжалось, как после последнего глотка очень кислого кваса. Всё внутри опрокинулось, разум на секунду вылетел в снежную пустоту за окном.
Он сел на пол, даже не заметив, как слетел с кресла, будто его тело кукла, из которой по капле вытекла вся живость. Люди вокруг мать, сестра, кто-то из соседей бросились поддерживать его, суетились, сыпали словами, как серебром из погреба, но все их голоса разбивались о его внутреннюю кладбищенскую тишину.
Максим попытался пить воду, но стакан дрожал как будто его пальцы вдруг забыли, зачем им держать. Из горла вырывалось что-то между стоном и псалмом:
Л-лиза у мер-ла…
Губы бледнели, дыхание прерывалось, внутри разрасталась холодная ветка страха.
Шеф Максимович крупный, вечнобеспокойный начальник выдернул Максима из оцепенения, подхватил подмышки и почти насильно усадил в свою огромную «Тойоту». На улице воздух был густой и ощутимый, двор жил своей жуткой жизнью под луной.
Куда?! ревел шеф в лицо Максиму, будто мог вытрясти ответ голосом.
Максим потерянный, с глазами, в которых отражались только свет фонарей да свои же кошмары. Несколько секунд даже не моргал, застрял между зимним сном и московской уличной реальностью.
Детская городская больница на Яузе, выдохнул он сквозь стеклянную горечь.
Машина неслась по проспекту: бетон, снег, неон, красно-зелёные фонари, на которых не существует «стой» или «жди». Вдруг из переулка возник другой чёрный внедорожник, как жирная галка в записной книжке: столкновение было бы мгновенным, но шеф вырулил, колёса завизжали, всё внутри качнулось.
Максим не замечал. Захлебнулся всхлипами, сидел, уткнувшись взглядом в кулак, не смея дать голосу сорваться на крик.
А потом вдруг вспыхнул образ: Лизе три года, больная, в пижаме с медведем; стоит на кровати, вся красная, хнычет и сдувает слёзы носом, а Ира уговаривает её принять свечку.
Ставь только не зажигай, капризно тянет Лиза.
Максим едва не упал со смеху: ведь недавно были в храме, и свечи там только зажигают.
Проспект обтянут электричеством, на миг кажется это не дорога, а граница между двумя снами: тем, где Лиза молчит, и тем, где она ещё смеётся.
Припоминание накрывает новым сном: Лиза на шкафу, как снегирь на самой верхней ветке. Вдруг шкаф валится, Ира кричит, Максим не успевает. Грохот, переполох но девочка цела, только в слезах, вся облита страхом и, конечно, шоколадкой, чтобы отвлечься.
Можно сразу две? спрашивает она, вытирая нос. Вот и вся кнопка счастья шоколад.
Максим мечтал: пусть бы в московских больницах шоколадки выдавали всем ни одна смерть бы не подступила.
Серия снов уносит его дальше. Вечер, лампа, тишина кухни, а Ира говорит:
Завтра же в церковь свечку поставим.
А Лиза внимательно на неё смотрит:
В попу что ли?..
В тот вечер, в машине, эта фраза прокатилась по сердцу, как медвежонок по покрывалу памяти. Потому что именно в таких абсурдностях сама жизнь.
Шеф привёз Максима к больнице с такими буквами, что во снах встречаются только на старых вывесках: Детская реанимация.
Лизонька жива, сказал кто-то, её только что забрали в реанимацию, пока молчат.
Иру пустили к ней. Максиму осталось одно стоять, смотреть на огромное серое здание и ждать, пока какая-то сила сжалится.
Время застывает: ночь. Вокруг московский воздух настолько густ, что его можно резать ножом. Максим вглядывается во второе окно справа, уверен там его дочь. Там граница всего.
В окне появляется Ира, тень, статуя тоски, замерла у стекла, даже не дышит. Он машет ей пожалуй, мог бы этим движением отогнать беду, но она только смотрит в пустоту, будто боится пошевелиться и раствориться.
Вдруг сигнал. Короткий, как удар подснежника о лед.
Зайдите
Сложно идти: воздух слипается, ноги как ватные. Но где-то внутри он ощущает: уже не боится потерять работу, не боится посмешища. Самое главное уже случилось или не случилось, и это и есть весь смысл.
Медсестра появляется вдруг, как во снах молодая, в стертых тапочках, круги под глазами, и говорит:
Жить будет. Кризис миновал
Мир стал как омут: дрожь по губам, по пальцам, из глаз катятся слёзы, словно кто-то снял заслонку с сердца и вылил туда горячий чай.
***
После той ночи мир растаял, как ледяная река в апреле. Максим перестал чего-то стоить для себя: не страшно потерять премию, ошибиться или выглядеть глупо. Осталась лишь одна память, как неразлучная ива память о той ночи и дыхание Лизы после кошмара.
Всё, что было прежде и всё, что стало после разделило тончайшее лезвие, которое до сих пор сверкает где-то на краю его сознания, словно свет московского фонаря в морозном окне.
