Ну куда мы вообще это поставим, Пётр? У нас только что ремонт закончился, всё же светлое, современное, минимализм А эта вещь как цветной взрыв! Настоящий визуальный беспорядок!
Голос невестки проникал из коридора, хотя она явно старалась говорить тише. Но в хрущёвке даже после перепланировки всё слышно слишком отчётливо. Валентина Ивановна замерла на кухне, сжав в руках полотенце. Она только что ушла якобы заварить свежий чай, чтобы не мешать молодым обсуждать подарок, но всё услышала сердце застучало с перебоями.
Лена, тише ты, мама услышит, шептал Пётр, её сын. Ну возьми ты уже одеяло, улыбнись, поблагодари. Потом уберёшь куда-нибудь на чердак или на дачу отвезём. Мама старалась, полгода шила.
На дачу? Там его мыши сгрызут. Петенька, ну это же пылесборник. Натуральный аллерген! Я не хочу держать у себя старые вещи из лоскутков, тем более прошлый век уже давно прошёл… Да и мода совершенно другая. Ладно, идём, а то мама там заскучает.
Валентина Ивановна открыла воду на полную, чтобы звук заглушил эмоции, и, тяжело выдохнув, собралась с силами. Обиду, словно тяжёлый ком, сдержать было трудно. Речь шла не о старой кофте и не о дешёвом сувенире. Это было лоскутное одеяло, над которым она трудилась шесть месяцев. Это был не просто рукодельный плед в каждую ткань была вложена частичка семейной истории: бархат от её выпускного платья, в котором она защищала диплом в Харьковском университете; кусочек шёлка от блузки, привезённой из Киева ещё в молодости; хлопок от первых распашонок самого Пети. Для основы она покупала добротную ткань из Польши, аккуратно выбирала наполнитель, всё сшивала вручную ночами, несмотря на уставшие глаза. Одеяло должно было согревать молодую семью, быть семейным оберегом.
Она вытерла руки, улыбнулась из вежливости и вынесла чайник в гостиную.
Вот и чай заварился, с чабрецом, как ты любишь, Леночка, сказала Валентина Ивановна, ставя поднос на новый белый стол, который пугал даже вздохом.
Лена сидела на диване, рядом пакет с одеялом, ярким пятном посреди идеального интерьера. Лена улыбнулась широко, но глаза её оставались холодными.
Спасибо большое, Валентина Ивановна. Очень необычный подарок. Неожиданно и очень колоритно.
Это лоскутная техника, тихо ответила Валентина Ивановна, присаживаясь на краешек кресла. В каждом лоскутке часть воспоминаний нашей семьи. Хотела, чтобы вам зимой было тепло, всё-таки первый этаж, полы холодные
Не беспокойтесь, у нас тёплые полы повсюду, даже в ванной, равнодушно махнула Лена аккуратной рукой. Мы же современные люди, у нас всё по последнему слову техники. Но спасибо за старания, это ведь много времени занимает.
«Убить время» эти слова резанули по сердцу. Для Валентины Ивановны это были не потерянные месяцы, а прожитые с любовью. Она промолчала. Пётр нервно мешал сахар в чашке, глаза не поднимая. Ему было неловко, но защищать материнский труд он не собирался главное, чтобы дома был мир.
Вечер не задался, разговор не клеился. Лена разглядывала свой телефон, Пётр рассказывал какое-то недавнее ЧП на парковке. Через час Валентина Ивановна встала:
Я сама дойду до остановки, сынок, добрый вечер был, погода хорошая.
Хотелось побыть одной, выдохнуть.
На прощание она взглянула в гостиную: праздничный пакет лежал на диване ярко, неуместно, чуждо всему вокруг.
Прошло три дня. Валентина Ивановна старалась не думать о случившемся. «Молодые у них свои привычки, убеждала себя она, наводя порядок в своей небольшой, но уютной двушке в центре Харькова. Главное, чтобы ладили. А одеяло будет лежать в шкафу, подождёт внуков».
В среду ей позвонила соседка по даче, Мария Петровна, и попросила передать пакетик редких семян, обещанных ещё весной. Мария жила в том же жилом комплексе, где Лена с Петром, только корпус рядом.
Валентина, приезжай, если по пути будешь, звякнула в трубке подруга.
Валентина Ивановна забрала семена и поехала в гости. После кофе у подруги она решила пройтись через двор сына. Заходить не думала сейчас так не делают, у молодых свои порядки. Просто хотелось взглянуть на окна, убедиться всё хорошо.
Дорога шла мимо площадки для сбора мусора. Здесь и мусорки были аккуратные отдельные баки, чистота, всё по правилам раздельного сбора. Уже почти прошла, как вдруг увидела что-то знакомо-яркое на краю контейнера. Крышку кто-то поленился закрыть.
Она застыла. Сердце подпрыгнуло к горлу. Одеяло её, лоскутное, полгода труда свисало из прозрачного пакета: бархат, синий шёлк, золотое шитьё. Оно лежало тут, среди банок, коробок, строительного мусора выброшенное через три дня.
Валентина Ивановна подошла ближе, чуть тронула ткань холодная, сырая от утренней росы. В голове прозвучало: «Визуальный шум».
Вот так, прошептала она. Мусор.
Захотелось забрать одеяло, отстирать, спасти но что-то внутри оборвалось. Нет. Заберёшь признаешь, что можно твою любовь выкидывать, а ты снова всё подберёшь, зашьёшь, простишь.
Дрожащими руками она достала телефон, сфотографировала. Сделав несколько снимков, развернулась и ушла медленно, с тяжестью в каждой ступени.
Вернулась домой чужим человеком. В квартире тишина. На стенах фотографии: Пётр в первом классе, на выпускном, на свадьбе… Она жила им. После развода с мужем, когда Пете было десять, не нашла сил выйти замуж вновь, всё ради сына: лучшие школы, спортсекции, университет. Свой дом берегла для него. Просторная «сталинка» на Сумской улице сейчас стоила дорого, валюты шли в гривнах почти три миллиона гривен по нынешним ценам. Она всегда говорила: «Твой тыл, Петь. Не станет меня всё твоё».
Достала документы, открыла завещание: всё движимое и недвижимое имущество единственному сыну, Соловьёву Петру Валентиновичу.
Валентина Ивановна смотрела на бумагу, а в воображении появлялось, как её квартира окажется на продаже, как Лена лицо морщит от «старья», выбрасывая книги, сервизы, альбомы… Всё так же, как скинулось на помойку лоскутное одеяло.
Нет, сказало она в пустоту. Не позволю с собой так
На следующий день она отправилась не к сыну выяснять отношения, а к нотариусу.
Тимур Павлович, старый знакомый, занимавшийся оформлением дачных дел, встретил её радушно.
Валентина Ивановна, всегда рад! Выглядишь молодо! Какие вопросы привели?
Хочу поменять завещание. Всерьёз.
На кого переписать?
У Валентины Ивановны была племянница, дочь сестры, которую не стало: Таня, тиха, скромна, медсестра в киевской больнице, живёт с подругой на съёмной комнате, ничего не просит, весной выходит окна маме помыть, всегда звонит поздравить. Пётр её за человека не считал, издевался.
На Петрову Татьяну Сергеевну. Всё ей.
Тимур Павлович вопросительно посмотрел, но промолчал.
А сын? Пётр Валентинович? Здоров, без инвалидности?
Абсолютно. Оказывается, у них с Леной свои взгляды: материальные ценности не главное, главное минимализм.
Поставив подпись под новыми бумагами, Валентина Ивановна ощутила странную лёгкость будто с плеч свалился тяжёлый рюкзак.
Шёл месяц. Приближалось тридцатилетие Петра. Лена устроила праздник в киевском ресторане, собрала друзей и коллег, и, конечно, пригласила маму.
Валентина Ивановна оделась строго: серое платье, жемчуг. Купила подарок дорогой кожаный портфель. Никаких рукодельных вещей.
В ресторане было шумно: Лена светилась в ярком наряде, распоряжалась персоналом, Пётр принимал поздравления, уже слегка навеселе.
Когда настала очередь тоста матери, в зале на секунду воцарилась тишина.
Сынок, сказала она тихо, но твёрдо, тридцать лет время, когда мужчина сам отвечает за свою жизнь и семью. Желаю тебе мудрости. Умения ценить то, что нельзя купить за деньги.
Пётр откликнулся: Мама, ты у меня лучшая!
Ближе к концу вечера Лена начала обсуждать планы:
Валентина Ивановна, а мы с Петей тут думали Вы же одна в трёшке живёте, коммуналка большая, сил убирать мало. А мы вот планируем расширяться, надо о будущем думать.
И что вы предлагаете?
Мы бы продали вашу старую квартиру, купили бы вам хорошую однушку поближе, в новостройке, с лифтом и охраной рядом с нашим домом. А разницу вложили бы взяли таунхаус. Вам ведь не нужны эти высокие потолки, а у нас будет место для детей.
Пётр поддержал:
Мама, правда. Там простор, а тебе однакомно и удобно.
Валентина Ивановна поставила нож и вилку:
Кстати, Лена, а куда вы дели моё лоскутное одеяло, что я недавно подарила?
Одеяло? Лена вздрогнула и быстро заулыбалась. На дачу отдали! К друзьям, пока своей нет Там самое место!
На дачу тихо повторила Валентина Ивановна. А я думала, вы его на помойку вынесли Тот самый бак, у соседнего подъезда.
За столом повисла тяжелая тишина. Пётр растерялся, Лена покраснела.
Мама, да ну, что за ерунда Не могли, пробормотал Пётр.
Валентина Ивановна достала телефон, открыла фото, поставила перед сыном: одеяло на свалке, среди остатков еды и мусора, снято утром.
Я всё видела. Через три дня после того, как подарила. Я в него душу вложила. А вы на помойку.
Это не я! заверещала Лена. Это уборщица так вышвырнула, шут её разберёт!
Не ври, спокойно ответила Валентина Ивановна. Нет у вас уборщицы, сама хвасталась. Дело даже не в одеяле в отношении. Я для вас просто функция. Пока я удобна, все терпимо, а квартира просто актив, который хотите получить. Мои подарки для вас мусор.
Она поднялась из-за стола:
Квартиру менять не буду. Завещания на тебя, Пётр, больше нет. И продавать свой дом тоже не буду.
Как так?! Пётр побелел. Мама, да ты чего? Из-за какой-то тряпки?
Не из-за тряпки. А из-за того, что ты позволил выбросить семейную память и сам промолчал. Ты меня предал, сын.
А кому тогда оставишь? Государству? огрызнулась Лена. Или приюту?
Нет. Тане, моей племяннице, которая всё делает от сердца и не кидается вещами. Всё переписано на неё.
Не можешь так! выдохнул Пётр. Это же моё!
Каждый своё заслуживает. Ты выбрал жизнь, где старое хлам. Я это учла.
Валентина Ивановна взяла сумку.
За ужин плачу сама. Не утруждайтесь.
Она ушла, спина прямая, хотя внутри тянуло судорогой. Дождь лил, но казалось воздух чистый.
Через полчаса телефон разрывался: Пётр, Лена, снова Пётр Она отключила звук.
Полгода были тяжёлыми Пётр приезжал, умолял, пугал, кричал о сумасшествии и суде, Лена звонила в пьяном виде с проклятиями. Валентина Ивановна стойко держалась. Сменила замки, поставила сигнализацию, чаще стала звать племянницу в гости.
Когда Таня узнала, что квартира теперь её, заплакала:
Тётя Валя, не надо, ведь Пётр сведёт меня с ума! Может, помиритесь?
Нет, Танюш, решение принято. А ты не бойся их на это не хватит. Учись, живи спокойно, я помогу.
Год спустя всё стихло. Пётр исчез из жизни, объявил бойкот. Валентина Ивановна восприняла это с грустью, но спокойно. Лучше честное одиночество, чем фальшивые слова из жадности к квадратным метрам.
Однажды вечером, перебирая вещи, она наткнулась на остатки тех самых лоскутков. Погладила ткани.
Ну что, начнём сначала?
Взяла машинку, стала шить панно для Тани теперь уже не одеяло, а красочный ковёр на стену для новой комнатки племянницы, которой наконец захотелось уюта.
Машинка гудела, отгоняя мысли о прошлых обидах. Валентина Ивановна знала: Таня не выбросит этот подарок. Потому что в нём любовь. А любовь не выбрасывают.
Завещание теперь хранилось у нотариуса: гарантия того, что старость пройдёт в уважении и покое, а не в страхе стать обузой. Иногда только жёсткие решения верные. И жизнь показала, что она права.
