Влюбилась я в семьдесят лет. Дети мне сказали, что это стыдно.
В свои семьдесят человек думает, что в жизни всё уже попробовал. Утренний чай. Любимое кресло у окна. Романы, которые перечитала уже столько раз, что конца и края не упомнить всё равно заново начинаю, потому что память уже не та. Тишина, которая селится в квартире после сорока лет брака, когда один уходит вперёд.
Я жила в этой тишине три года. Три года пустой кухни, одиночных ужинов и долгих разговоров с кошкой, вроде бы она мой личный психолог. Хотя, между прочим, кошка психотерапевт никудышный. Только начнёшь рассказывать что-то важное она уже спит.
А тут, как это бывает, когда меньше всего ждёшь, жизнь без стука подбросила мне мужчину, тоже семидесяти лет. Я была не готова. Совсем.
Это случилось на книжной ярмарке в Киеве. Вторник. Дождь лил как из ведра, а я в старинном бежевом дождевике том самом, из театрального секонд-хенда для пожилых дам. Не знаю, что мной двигало в тот момент: показалось, будет удобно.
Он стоял у прилавка с поддержанными книгами, очки съехали на самый кончик носа, книгу открыл, но вовсе её не читал, а смотрел куда-то в пространство будто возраст Вселенной подсчитывал или вспоминал, что приготовить на ужин. С мужчинами никогда не угадаешь.
Я подошла сидеть без дела никогда не умела и спросила:
Скажите, эта книга говорит с вами, или вы с ней?
Он так подпрыгнул, что очки чуть не слетели. Одной рукой их поймал, другой рассмеялся, а потом посмотрел на меня, как будто я самая смешная загадка, что он видел за последние лет двадцать. Может, так оно и есть. Двадцать лет без смеха испытание.
Она со мной говорит, отвечает. Только я не очень слушаюсь.
И тут я почувствовала что-то происходит Не в сердце его уже не держишь настежь открытным. А где-то глубже, в животе: всё переворачивается, как будто кто-то внутри взялся делать омлет по-испански, не спросив разрешения.
Я предложила ему пойти выпить кофе. Он согласился. Не знаю, как так вышло, что через сорок секунд мы перешли от книг к свиданию. Видимо, когда терять особо нечего, так бывает.
Три часа мы пили тот кофе.
Три часа я узнавала, что его зовут Борис, что он вдовец, что у него два сына, и оба относятся к нему как к бытовому прибору, который не знают куда пристроить. И весь он за свою жизнь ничего, кроме яичницы, готовить не научился.
Яичница? И с чем?
С чем найдётся.
Борис, это не кулинария, это почти выживание.
Он так рассмеялся, что аж пролил кофе. А я подумала: полный сумбур этот человек, но весёлый. А в семьдесят лет это дорогого стоит.
Виделись мы ещё три раза, прежде чем я решила рассказать детям. Не из-за стыда, а скорее, по привычке готовиться к наступлению будто чемодан собираешь перед долгой дорогой. В голове примеряла слова и оттачивала взгляд: «меня не переубедить».
В воскресенье мы собрались втроём за столом. Старший сын с особой серьёзностью приготовил своё коронное жаркое. Еда получилась вкусная, вино посредственное, но я его потягивала с удовольствием. И вот, между вторым и десертом, я сказала:
Кстати я теперь встречаюсь с мужчиной.
Наступила такая тишина, что будто кто-то выключил звук по всему дому.
Первой опомнилась дочь. Открыла рот, закрыла. Ещё раз открыла.
Мама, говорит тем тоном, который обычно использует, когда думает, что я снова маленькая девочка, это не может быть всерьёз.
А почему бы и нет?
Ну, это же постыдно, буркнул сын, глядя в тарелку. Люди говорят.
Я поднялась из-за стола.
Люди? Какие люди, сынок? Я сегодня разговаривала с соседкой, с продавщицей хлеба и с собакой во дворе. Никто из них не выглядел шокированным. Собака, кстати, так вообще радовалась за меня.
Опять тишина, но покороче.
И знаете что, сказала я, подливая вина, если ещё раз услышу, что это стыдно, буду звать его на обед каждое воскресенье. С его фирменной яичницей.
Сын поперхнулся водой.
Дочь закрыла лицо руками.
А я, собрав в себя всё достоинство семидесятилетней женщины в бежевом дождевике, улыбнулась, и в тот же вечер набрала Бориса:
Борис, спрашиваю, кроме яичницы, что-то ещё умеешь готовить?
Как думаешь, что он мне ответил?
