Мама, я знаю, ты меня не любишь
Я уронил книгу на кровать. Мария стояла в дверях, руки сжаты в кулачки, губы поджаты. В комнате повисла тишина, как будто морозной ночью на Невском.
Что ты такое говоришь? Я положил книгу и повернулся к дочери. С чего ты взяла?
Бабушка Наталья сказала.
Конечно, кто же еще.
И что же еще поведала тебе бабушка?
Мария шагнула ко мне, подбородок поднят, взгляд упрямый вся в мать, мою бывшую.
Что ты оставил маму и ушёл из семьи, потому что не хотел, чтобы я жила нормально. Чтобы у меня была обычная семья. А ушёл назло мне.
Я посмотрел на дочку. Почти десять. Два года мы с ней вдвоём, с тех самых пор, как Анна ушла, растворившись из нашей жизни так же внезапно, как и появилась. Ни письма, ни открытки на день рождения. А мать моей бывшей, Наталья Архиповна, продолжала встречаться с Марией по выходным, аккуратно нагнетая эти разговоры.
Маш, я говорил негромко, чтобы самому не сорваться. Не всегда стоит так прислушиваться к бабушкиным словам. Она не всегда знает, что говорит.
Знает! вскинулась Мария. Она знает! Это ты лжёшь! Если бы любил меня, не развёлся бы с мамой, не разрушил бы всё!
Я чувствовал, как её слова царапают мне душу. Видел, как дрожат губы, как блестят глаза. Она верит. Господи, да, она действительно верит тому, что говорит.
Маша
Мама бы с нами жила, если бы ты старался! Мы были бы вместе!
Твоя мама за два года ни разу не позвонила тебе, вырвалось у меня. Ни разу, слышишь?
Потому что ты не даёшь! Бабушка говорит, ты запрещаешь!
Мария развернулась и вылетела из комнаты. Прошло пару секунд и захлопнулась дверь её комнаты. Так что стекла дрогнули.
Остался стоять у окна. Книги на столе. Тиканье настенных часов. Шум за окном, но в душе немая пустота.
Я сел на стул, прижал лицо к ладоням. Веки горят, слёзы жгут, но в груди злость. На себя, на Анну, на Наталью Архиповну. Анна встречалась с кем-то на работе, а мне даже не смогла толком объяснить. Сказала, что так вышло, и всё. Как её простить? Как жить с этим? Теперь и дочь думает, что это я, что я разрушил всё.
А Наталья Архиповна Святая женщина, кто же спорит. Муж без греха, а я плохой. Терпи ради ребёнка, молчи, сохраняй семью во что бы то ни стало. Да только не получилось.
Мария не понимает ещё маленькая. Когда поймёт, не знаю
Три дня тянулись как в тягучем дыму. Мария рядом, но будто её и нет. Завтракает молчит, на уроки не смотрит. Я спрашиваю про школу бурчит что-то в нос, в телефон уткнулась. Зову к ужину ест молча, взгляд в тарелку. Попытался обнять на ночь уворачивается, бросает «спокойной ночи» и захлопывает дверь.
В пятницу я решил: хватит. После работы зашёл в магазин на Большой Покровской, набрал в пакет торт «Прага» из местной кондитерской, чипсы, которые Мария любит, взял большую «Киевскую» пиццу. Может, кино вместе посмотрим. Может, поговорим по-человечески.
Я открыл дверь, перетащил пакеты на кухню.
Маша! Иди сюда, смотри, что я купил!
Тишина.
Маша?
Прошёл в коридор, открыл дверь в её комнату. Пусто. Кровать разобрана, учебники на столе, рюкзак Стоп, рюкзака нет. И куртки нет
Молча схватил телефон, набрал дочку. Гудки сброс. Пишу: «Ты где? Позвони мне». Галочка получила.
Ответа нет.
Снова набрал. И ещё, и ещё. На пятый раз сброс.
Пальцы дрожат. Ещё звонок, ещё Гудки, гудки. И вдруг щелчок.
Алло?
Маша! Где ты? Что случилось? Ты в порядке?
Всё хорошо.
Голос спокойный, даже слишком.
Где ты? Почему ушла?
Поехала к маме. Теперь буду жить с ней.
Я словно парализован.
Что?!
Бабушка сказала, мама хотела меня забрать, а на суде ты не дал. А я не хочу жить с тобой. Мне лучше с мамой.
Маша, подожди
Короткие гудки.
Я пытаюсь перезвонить сброс. И снова телефон уже выключен.
Метался по квартире, наспех надел куртку, сумка чуть не вылетела из рук, вызвал такси. Адрес Анны я помню до сих пор улица Артёма, помню всё.
Двадцать минут в пробке. Кусаю ногти, смотрю на часы.
Такси остановилось во дворе. Я вышел раньше, не забирая сдачу, побежал к подъезду вдруг увидел: на лавочке у ворот сидит Мария. Куртка расстёгнута, рюкзак рядом. Глаза распухшие, щеки в слезах. Плечи вздрагивают.
Она плакала.
Я подлетел, опустился рядом прямо на холодные мокрые плиты, обнял дочь за плечи. Холод сразу пробрался до костей, но мне всё было не важно.
Ты как? Елa? Где была? Почему плачешь? я сам не свой.
Ощупываю её руки, лицо цела, не избита ли, не замёрзла ли. Щёки ледяные, нос красный, ресницы склеены слезами.
Мария подняла глаза. Красные, опухшие. С такой болью, что горло сдавило.
Мама меня прогнала.
Пауза я онемел. Руки мои застыли.
Что?
Она теперь там живёт с другим. У них малыш маленький, Мария хлюпнула носом, рукавом вытерла щёку, размазала грязь и слёзы. Она меня вообще не впустила. Сказала зря приехала. Пусть иду к папе. И прямо перед моим носом дверь закрыла.
В голосе дрожь. Мария отворачивается, чтобы не видеть меня, плечи трясутся.
Я притянул её к себе. Крепко. Уткнулся носом в волосы пахнут морозом и детским шампунем. На этот раз она не убежала. Наоборот, вцепилась в мою куртку пуще прежнего, прижалась к плечу.
Поехали, шепчу, когда почувствовал, что немного успокоилась. Мы с этим разберёмся. Надо раз и навсегда всё выяснить.
До дома Натальи Архиповны пятнадцать минут на такси через вечерний Донецк. Мария молчала, смотрела в окно на проносящиеся огни. Я держал её руку, и она не отнимала ладонь. Маленькая, холодная ладошка в моей широкой руке.
Дверь открылась сразу, словно бабушка подсматривала из глазка. Халат, бигуди, тапки на меху. Воплощение уюта, только глаза злые.
Вот ещё! всплеснула руками Наталья Архиповна. Мать притащила? Против родной бабушки настраивает?
Мария шагнула через порог. Я видел спину дочери худенькую, напряжённую, совсем ещё детскую под большой курткой.
Бабушка Мария подняла голову, и я впервые услышал в её голосе что-то чужое, взрослое. Ты мне врала?
Наталья Архиповна моргнула. Маска на секунду дрогнула.
Что, Машенька? О чём ты?
Я была у мамы. Она меня выгнала. Почему?
Я смотрел, как меняется на лице у бабушки выражение. Слезает маска заботы, блуждают глаза ищут, что бы сказать.
Машенька, моя родная, это твой отец виноват, он
Ты говорила, что мне не дают общаться с мамой. Что запрещают звонить. Что мама скучает, ждёт Мария сжала кулаки костяшки побелели. Так почему она закрыла дверь перед носом? Почему даже поговорить не захотела? Почему смотрела, как на чужую?
Просто у неё сейчас свои сложности! голос Натальи Архиповны дрогнул Я ничего не хотела
Может, папа правду говорил? Мария повысила голос, бабушка отступила на шаг. Что я им оба не нужна? Что у них там новая семья, малыш а я для них пустое место! Лишний человек! На которого всем плевать?
Бабушка выпрямилась, подбородок подняла.
Это твой отец тебя научил! ткнула пальцем в меня. Это он разрушил семью
Хватит!
Голос Марии эхом разнёсся по подъезду.
Я устала от вашего вранья! Два года слушаю сказки о маме, а она даже на день рождения мне не звонила! Больше сюда не приду. И звонить не надо. Если вы оба от меня отказались и я от вас отказываюсь!
Мария вцепилась в мою ладонь и повернулась к выходу.
Папа, пошли домой.
Наталья Архиповна стояла в дверях, бледная, с приоткрытым ртом. Такой я её никогда не видел.
До свидания, сказал я и поспешил вниз.
Дома Мария съела две порции холодной пиццы и выпила три чашки чая с малином вареньем. Закуталась в старый шерстяной плед, сидела тихо, уткнувшись в подушку, нос красный, глаза блестят.
Пап…
Да, доченька?
Я поставил чашку на стол и посмотрел на Машу. На её упрямый лобик, растрёпанные волосы, тонкие плечики.
Ты всегда для меня старался, всё делал. Работал, готовил, помогал, гулял со мной. А я только слушала бабушку. Верила ей, а не тебе Больше так не будет. Буду верить тому, что вижу сама, а не словам других.
Я улыбнулся, подошёл, потрепал по макушке. Она не отстранилась. Наоборот уткнулась в плечо, как раньше, когда была совсем крохотной.
Урок был сложный. Жёсткий, даже жестокий. Но, кажется, Мария его действительно поняла.
Теперь я знаю: самой крепкой семье не нужна третья правда достаточно просто быть вместе и поддерживать друг друга, несмотря ни на что.
