Яблоки на снегу…
Слушай, есть у меня одна история. Всё это было у нас, на окраине Киева, в районе, где леса тёмные тянутся вдоль частных домов, где даже днём вечно полумрак под вечношумными соснами, и до города рукой подать, но дух совсем сельский. Жил там Алексей Егорович Коваленко, человек-скала. Всю жизнь проработал лесником, все тропы в округе знал, все норы, все ямы лисьи, каждый пень родной. Лапищи у него были, как у медведя, все в мозолях, вечная пропитка смолой, а сердце… Честно сказать, казалось, будто оно из самого дуба выковано крепкое, надежное, но упрямое, не согнуть.
А жил он с женой, Галиной. Красивой, статной женщиной. Про таких любят говорить: «Пара загляденье». Стоит вспомнить: вечером бывало мимо их двора идёшь на лавочке под калиной сидят. Алексей на баяне перебирает, Галя тихонько ему подпевает слушать не переслушаться. Дом у них не дом, а сказка: ставенки синие, как её глаза, палисадник весь в мальвах и фиалках, в огороде ни сорняка, всё по линейке.
Вспоминаю, как они свой яблоневый сад сажали. Алексей копал, лопатой ковырял жирную чернозёмную землю, а Галя саженцы держала поправляла корни, будто детские волосы. «Растите, миленькие, на радость деткам», приговаривала. Алексей смотрел на неё, отирал лоб, улыбался так ясно, как больше уже никогда. Сад потом в разнос разросся весной белое-розовое облако, осенью яблочный дух за километр.
Но здоровье у Гали быстро угасло. Ушёл человек тихо: за три месяца сгорела, засохла, как тонкая ветка на солнце, и умерла ночью, держась за руку мужа. Алексей тогда посерел как зола, весь в себе замкнулся, волосы в одну ночь побелели. Слёз не пролил мужик же, нельзя только зубами скрипел, да ночами на лавке до утра сидел.
Остался он с единственной дочкой, Лидой. Вот с ней у него вся жизнь осталась. Души в ней не чаял, баловал по-своему: сурово, по-украински строгость и любовь вперемешку. Защищал, берег от любой беды даже от весеннего сквозняка. Смертельно боялся, что и её потеряет, останется один.
Ты, Лидочка, моя радость, говорил, гладя огромной рукой по голове. Вырастешь, хозяйкой будешь, дом тебе оставлю, а от себя не отпущу, не уедешь, и не думай. Тут нам хорошо, зачем тебе этот чужой мир? Там только обидят, доверять нельзя.
Красивой она росла коса до пояса, глаза небо майское, синие-синие, как у отца. А пела как… Становилась на бережке и выводила свою протяжную птицы стихали, мужики работу бросали слушать. Была у неё от Бога настоящая одарённость. Мечтала в город, в консерваторию поступить, артисткой стать. Часами разглядывала старые ноты, бесконечно заслушивала пластинки на патефоне.
А Алексей… что думал? По-стариковски: «Где родился там и пригодился». Боялся страшно Киева, считал его ненасытным чудищем, что всё поглотит. Говорил:
Нет! В колхозе будешь работать, замуж отдам за Ивана, тракториста. Он парень работящий, дом строит, детей нарожаете! Певица, погляди какая!
И вот однажды, в тёплый, хмурый ноябрьский вечер, Лида тихо собралась. Чемоданчик фанерный и к двери.
Алексей словно с цепи сорвался кричал, ругался, топал ногами. Уйдёшь забудь про дом! И отца у тебя не будет!
И она ушла. Вышла под дождь, не оглянулась даже. Алексей тогда топор схватил, изо всей дури засадил его в подножку крыльца. Щепки как кровь, разлетелись.
Нет у меня больше дочери, прохрипел пустому дому.
Прошло двенадцать лет. Времени много. В селе дети выросли, одни в армию ушли, другие поженились, своё хозяйство завели. А дом Алексея стоял как напоминание о беде: сад зарос, яблони пустили дички, ставни потускнели, а топор сгнил наполовину, ржавчину пустил.
И вот в один стылый ноябрь, когда снег ещё не лёг, а мороз уже трещит под двадцатку, я заметила: у Алексея из трубы дым не идет. Непорядок в деревне печь не топить в стужу беда.
Захожу а там мрак, в избе ледянее, чем на дворе, вода в ведре айсбергом. Пахнет тяжело: старостью, лекарствами и одиночеством.
Лежит Алексей в тулупе, зуб на зуб не попадает, руки ледяные.
Алексей! кричу. Ты что, совсем?
Открыл глаза мутные, незнакомые. Галя… Лидочка где? Пусть споёт…
Бредит, поняла я: воспаление лёгких, сгорает. Окружила его заботой дров занесла, печку растопила, уколы вколола, сама осталась на дежурство. Он всю ночь дочь во сне звал: то плачет, то шепчет чтоб вернулась, чтоб не бросала.
К утру полегчало. Открыл глаза уже другой взгляд. Света, говорит мне сквозь хрип, я ведь каждый день ждал её. Утром первым делом к окну. Вечером к калитке прислушиваюсь. Всё ждал.
Я говорю: Писала она тебе, Лёша. Оксана-почтальонка говорила, что письма твои не выбрасывала.
И где они? Я ж почтовый ящик заколотил! Думал забыла! А они у Оксаны сохранились, забрала и показала мне. Принесла, передала.
Как Алексей их читал словами не передать. Ладони дрожат, слёзы капают на бумагу. Фотографии внуков целует, гладит.
Нашли в одном письме телефон в обрывке последних цифр не хватает. Адрес где-то в Харькове, большой город, связи нет. Алексей отчаянно твердит:
Поеду, хоть ползком поползу! Нельзя ждать вдруг не успею!
Но я его удержала: Погоди ты, сейчас век двадцать первый! Пошла к Валере он у нас компьютерщик, у матери на выходные приехал. Валера взялся искать:
Сейчас, тётя Света, попробую через «ВКонтакте», «Одноклассники», по мужу фамилию и её имени.
Нашли: Лидия Сергеевна Рыбальченко, статус такой: «Скучаю по дому». Валера ей написал:
Здравствуйте, ваш отец болеет. Очень ищет вас.
Час ждали, два… Интернет в селе, сам знаешь еле живой. Алексей сидит, пилюли ест, волнуется.
И вот приходит ответ, номер телефона.
Звоним. В трубке длинные гудки.
Трубку берёт муж её, голос строгий.
Кто это?
Алексей ни слова вымолвить не может. Я его подбадриваю:
Это Алексей… отец Лиды…
На том конце молчание. Потом слышим женский голос.
Алло?
Алексей: Лида, дочка…
Тихо, пауза длинная. Зачем вы звоните? голос дрожит.
Умираю, дочка. Прости меня, если сможешь. Хотел голос твой напоследок услышать…
И вдруг слёзы на том конце. Не знаю, папа, так ждала, столько писем… Не знаю. Я не уверена…
Я не прошу сразу простить. Просто знать хочу, что любил тебя, как мог…
Мы приедем, твёрдо сказала она вдруг. Не могу, чтоб ты один умирал. Ладно. Будь.
Положил трубку Алексей нет на лице счастья, одно облегчение, да страх. Приедет… Прости меня Бог простит ли?
Я дом подняла села на уборку всей улицей, вымыли каждый сантиметр. Алексей волнуется: Узнает ли, простит ли…
Вот оно, утро встречи. Подъехала старая «Волга». Лида выходит серьёзная, городская, красивая. Муж и двое внуков.
Алексей стоит на крыльце, шапку мнёт. Лида подошла, остановилась, смотрит видно, борется с собой. Алексей к ней, робко:
Лидочка…
Папа, отвечает тихо.
Подошла обняла его необычно, осторожно, чужой будто бы. Он замер, потом крепко её прижал, уткнулся лицом ей в шарф.
Зашли все в дом напряжение висит, внуки к отцу липнут, муж Лиды глядит хмуро. Сели за стол тишина.
Алексей налил себе чарку. Спасибо, что приехали. Я и не верил уже…
Муж кивнул: Лидия не находила себе места, ждали этого. Давайте, за встречу.
А самый младший внук вдруг спрашивает: Дед, почему у тебя топор из крыльца пропал? Мама говорила…
Лида аж вздохнула:
Саша, кушай!
А Алексей глянул на мальца горько: Сгнил он, внучек. И злость вся сгнила. Я тебя лучше завтра в лес заведу.
Тает лёд медленно. Три дня прожили вместе все по-новому, с осторожностью. Алексей угождать старается, не суёт нос не в своё. На третий вечер приходит Лида ко мне в медпункт, глаза заплаканные.
Тётя Света, дайте что-нибудь для сердца. Душа болит.
Налила я ей чай с мёдом.
Не отпускает обида? спрашиваю.
Нет… Глядеть на него жалко. А как вспомню, как выгнал, как ругался… Душа болит. Думала всё высказать но не сказала. Он сам себя больнее наказал. Наказание у него одиночество.
Мудрая ты, Лидия. Простить не забыть. Это пожалеть, значит, понять, что всё из любви неловкой. Любил он тебя. И по-своему берег.
Лида помолчала. Вы знаете, он сегодня Варе валенки на печке грел, как мне в детстве. И я увидела отпустило чуть-чуть. Будем жить для детей, для семьи.
Через неделю уехали, обещали летом вернуться, и вернулись. Летом гляжу сад уже другой, все яблони в цвету, белое облако!
Мимо хожу сидят они на крылечке: Лида и Алексей. Молчат, на закат смотрят. Варя венок из ромашек плетёт.
Алексей мне рукой машет, Лида улыбается над грустью там нет злости, только тихая нежность.
Света Ивановна, заходи чаю с яблочным вареньем попить! Лида наварила настоящее, янтарное!
Сидим на веранде, пахнет яблоками, летом и покоем. Старая чашка, склеенная по шву да, трещина осталась, но пить из неё можно, и самый вкусный чай получается, потому что осторожно, с заботой.
Жизнь, подруга, короткая, как зимний день. Вечно себе говорим: «Потом успею, потом скажу, потом вернусь». А может и не наступит это потом. Дом остынет, телефон замолчит, а почтовый ящик навсегда останется пустым…
