Женские судьбы. Любовь
Ой, Люба, родная моя, возьми к себе моего Алёшку, причитала Матрёна, и голос её тихо перетекал по избе, будто тёплый дым в печурке. Сердце у меня ноет: что-то дурное над сыном витает, не к добру. Лучше пусть разлука будет, чем если чёрная смерть мальчишку заберёт.
Любовь медленно повернула голову и вгляделась в худощавого Алёшку, сидящего у печки на табуретке, болтающего ножками, будто коромыслом по луже разгоняя круги. Его глаза больше походили на речные ракушки, утратившие жемчужины.
Раньше сёстры жили в одном доме, но годы натекли, и старшая Матрёна вышла замуж за Якова и уехала в Вышгород за мужем далеко, за реку и две дороги, туда, куда поле уступает лесу. Любовь осталась в родных стенах с больной матерью, которая вскоре простилась с землёй. Отец ушёл куда-то очень давно, растворился в чахоточной синеве, так что и не помнит толком был ли он или только снился матери да дочерям в ночных снах. Мать воспитала дочерей крепко: уважала их и хлеб, и песню, и труд, от которого ладони гудят. Матрёна была как мятая глина слепи из неё хоть колокольчик, хоть кувшин. Вот Яков и слепил свою тихую радость.
А вот Любови в рот палец не клади то ли отрубит, то ли взглядом в лёд превратит. Высокая, как молодая берёза у крыльца, синие глаза ледяные, походка твёрдая, строгость во всем, красота такая, что птица бы перепорхнула через окно только б видеть её. Лучшие женихи из Броваров и Киева сватались к ней, но она взглянет и тут же ворота на запоре. Не та трава, чтобы её топтать.
Пока мать дышала всё причитала да вздыхала:
Ой, Любушка, унаследовала ты бабкин нрав, да ведь смотри, судьбу её не возьми. Стародухой останешься, кому в старости годишься? говорила она, будто во сне.
А Любовь, как в детстве, смотрела матерью и молчала. Не перечила, а про себя думала: всяк человек себе судьба, а у неё своя, не продерёшься.
Бабка её была странная: без мужа жила век, дитя под сердцем одна выносила, да радости знала больше, чем все бабы в округе. Лекарила добром: травами да шёпотками, да только чернотой не баловалась. Люди побаивались, у ворот склонялись и крестились. Вот Любовь и унаследовала и взгляд волчий, и умение в травах разбираться, и силы зов знать. Лунными ночами ходила по опушке, собирала зелье и нашёптывала над больными ребятишками. Соседи и боялись её, и уважали: в беде к ней бежали, знали не откажет.
Чего же ты, Матрёна, охоту такую завела мальчик здоров, озорной, сказала Любовь, глядя на Алёшку, не пугайся вперёд.
Ой, боюсь, Люба! качнула она головой. Разве ты не слышала, что в нашем Вышгороде творится? Дети мрут, как камыш на речной кочке. Сначала хворь затянется, потом и крест на крышу.
Бог ли? приподняла бровь Любовь. С потолка сорвался мотылек и опустился на косу.
Кто его знает, Матрёна перекрестилась на окна. Уже два года пошло, как будто проклятие: нет двора, чтобы не плакали по ребёнку.
Почему не шли ко мне? спросила Любовь.
А кто дойдёт? Твоя изба на взгорье стоит, а у нас своя знахарка: баба Аграфена. Только вот от детских болячек ни травка, ни шёпоток пустое.
Давно она у вас?
С тех пор, как я к Якову переехала, она уж тут.
Что ж раньше не говорила?
А что толковать? Бабка как бабка, помогает и скоту, и людям. Да только дети беда. А ты не спрашивала, вот теперь разговор зашёл.
Возьму, улыбнулась Любовь, встрепала рыжую макушку мальчишки. Пусть Алёшка у меня поживёт, чудо ты моё. Матрёна поцеловала сына в темечко, перекрестила и растаяла за порогом, будто дымок.
Пошли, сказала Любовь ребенку, покажу, какой соловей гнездо свил в дровниках. Алёшка растянул губы в кривой, сказочной улыбке и скачками выбежал в сад, хватая тётку за руку.
***
Гостей принимайте! вдруг вбежала Матрёна, никакая дверь ей не преграда.
Мамочка! крикнул Алёшка и бросился в объятия. С тех пор, как оставила сына у сестры, минуло полгода. Осень лягла на Киев пасмурной дымкой, листья жались к земле, словно они спят. Матрёна гостила часто, и всегда встречи были со слезами и счастьем.
Ой, душенька моя, причитала она, покрывая сына поцелуями. Заскучала я, родименький! И Яков уже требует когда сына домой вернёшь? Из кухни вышла Любовь, вытирая мокрые ладони о марлевый передник. Сёстры обнялись, тихо, будто в небыль.
Как вы тут, мои хорошие? Матрёна не отрывала взгляда от сына.
Хорошо, мам! радостно отвечал Алёшка. Тётя Люба котёнка мне подарила! Пойдём покажу! и выкатился во двор.
Всё спокойно, ответила Любовь, как из воды вынырнув.
Что ж, вздохнула Матрёна, пора бы Алёшку домой. А то ведь мамкой тебя будет называть, как ни крути, а Яков ноет: возвращай сына!
Забрать хочешь? упрямо прищурилась Любовь. А на селе как дела?
Как ни странно, всё пошло на лад. Ни одной детской смерти, как Алёшка у тебя живёт.
Дверь хлопнула Алёшка внес котёнка.
Мама, он теперь мой друг, звать Вася!
Найдёшь с ним дело, мышей прогонишь, улыбнулась мать. Заберём никуда не денется. Пошли, сынок, домой собираться.
Пока Алёшка запихивал игрушки в мешок, сёстры судили о жизни. Матрёна вздыхала: когда, мол, Любовь свою семью заведёт.
Что ты, Матрёна, засмеялась Любовь. Придёт время найду мужа, а пока мне с племянником весело! Ты, Алёш, не забывай тётку: захотел приходи.
Видно было, неохотно расстаётся тётка с мальчиком, привыкла к нему, к смеху его и дурашеству. И позвала Матрёну:
Ты котика береги. Мой он подарок, пусть с мальцом и растёт.
Богу ради, спохватилась Матрёна, я всегда скотинку люблю.
Ну и хорошо. В сенях корзинка кота туда, путь вам далёк, до вечера доберитесь.
Расцеловались, Любовь на дорожку перекрестила, махнула вслед. Зима подкралась быстро дни короткие, ночи глубоки. Всё замело, снег до окон, едва калитку открыть. Жизнь на селе стала медлительней, но у Любови дело не убывало: то младенца принесут, то старуху лечить. Дни текли, весна запахла сквозь наст. Сошли снега, запели скворцы. Вдруг во дворе мелькнул кот Василий, идёт мявкает.
Как тут оказался? взялась за голову Любовь. Неужто Алёшка в беде? Кот потёрся о ноги, и стало ясно: зови, собирайся в дорогу. Девушка на пару часов всё оставила соседке: Присмотри за курочками, баба Авдотья! и двинулась, не мешкая, по просёлку.
Идёт вдоль леса всё чудится, будто не лес, а из стекла соткан. Сердце ноет. Вот и крыши появились, будто их из-под земли вытянули. Рванула к избе сестры.
Люба, истерично рыдала Матрёна, кидаясь к ней, Алёшенька мой помирает… утащила в дальнюю комнату, будто в зазеркалье. На постели лежал мальчик, бледный, синюшный, как лёд на речке весной.
Узнала Любовь: после Рождества затосковал, силы ушли, потом совсем слёг.
Почему не пришла? шикнула она строго.
Дороги будто заперты, всхлипывала сестра. Стоит уйти мальчику хуже. Думали: застудился, я тоже приболела, малина, травы… Хотела, как снег сойдёт, дойти до тебя да ты уж тут.
Кот пропал, причитала Матрёна, а мальчик просит его, каждый день…
Не печалься, это он меня к вам позвал, холодно бросила Любовь. Умнее тебя оказался.
Как кот? удивилась Матрёна.
Так. Скажи лучше Алёшка что-то чужое в праздник ел?
Конечно, с ребятами по избам колядовали. Особенно пироги Аграфены ему полюбились.
Любовь зыркнула: Позови-ка знахарку, пусть еще нашепчет. Мне надо посмотреть.
Матрёна ушла, Любовь достала две большие иглы из мешочка и скрылась в кухне. Заходит Аграфена, поет как сирена: Ой, Матрёна, помочь бы, да не выходит, видно, Бог наказал…. Вышла Любовь, воткнула иглы крест-накрест в косяк и снова спряталась.
Аграфена собралась уходить и как вкопанная. Войти может, а выйти нет. Сидит, ходит, не найдёт себе места. Просит воды, ведёт себя подозрительно. Матрёна, как Любовь нашептала, отвела старуху в другую комнату, а та только этого и ждала: исчезла из дома со вздохом.
Любовь, накипевшая злобой, зашептала: Вот старая паучиха, век бы не видеть… и стала плести из трех свечей косу, воткнула в изголовье, а потом сестре:
Вот кто детишек губит. Жизнью кормится, лет себе прибавляет. Матрёна рот рукой прикрыла, волосы дыбом. Сейчас, сестра, выйди, встречай мужа, к вечеру зайди, помоги мне. Я мальцу силу свою отдам, из паучьих лап вырву.
Вышла Матрёна. Любовь свечи зажгла, молитву прошептала, накрыла мальца, как птица крылом. Время стало вязким, как варенье, растянулось. Потом лёгкое дуновение, в комнату сестра зашла, укрыла девку одеялом.
Проснулась Любовь утром солнце как молоко льётся, у печки пахнет хлеб, на сердце легко. Матрёна танцует по дому.
Алёшка мой ест, оживает! обняла сестру. В глазах слёзы, как роса. Любовь заглянула в комнату мальчик поспал, стал розовей, на щёках заря брезжит.
Поживу пару дней у тебя, сказала Любовь. Подожду, надо Аграфену проучить.
***
Вечером заявилась Любовь к Аграфене, будто за советом.
Бабушка, сердцу плохо, злоба гложет, выдумывала, крутя слова как нитки в клубок. Никому не скажу, что поможешь, отплачу добром.
Видно, ты мне сродни, усмехнулась ведьма. На людях деток погубить негоже, но если душа рвётся помогу. Только в плату хлебца возьми, да раздай малышне.
Любовь согласилась. Но хлеб унесла домой, на стол перед Матрёной вывалила:
Видишь, хлеба? А ведь поминальные, на мертвецов заговорённые.
Ой, Господи… ахнула сестра.
Мертвяки душу тянут. А ведьме года. А нам гибель. Надо избавляться.
Все хлеба искрошила, курам высыпала. К утру стайка любопытных перескакивает: курицы живы, а у ведьмы беда. К полудню с колодца принесли весть: видали Аграфену, вся почернела, как уголь, осунулась, на ведьму стала.
Попались черти, нечем кормиться, засмеялась Любовь. Вот и пришли за своей хозяйкой.
Ой, Люба, Матрёна перекрестилась. Живая ведь.
А ты, как мать наша, всё жалость бережёшь, усмехнулась в ответ Любовь. Теперь нужно дело довести до конца.
Пошла к Аграфене. В доме холод, на лавке ведьма немощная, глаза мёртвые.
Ты, змея, прошипела ведьма. Черти за ночь всю душу вытрясли!
Душа? громко рассмеялась Любовь. Да ты ж своих лет на крови детей жила! Теперь сама будешь муку знать.
И закрыла замок старый, да заговор прочла:
“Кто слово скажет в прах обратится.
Кто делом возьмётся век не проживёт.
Замком закрою силу,
Вражью работу прерву.”
Той же ночью ведьма больше не встала. Прошло два месяца Алёшка ожил, хохотал над рекой, бегал к тётке за сказками. А Любовь стала на всю округу одна лечила, зла не делала, мужа не сыскала, да и не тосковала. Такой нрав не каждый унесёт.
Ой, сестрица, вздыхала Матрёна, была бы ты потише, на радость бы мужу стала и детвору бы родила!
Потише с чертями не совладаешь, смеялась Любовь, целуя племянника в макушку. А Алёшка часто через поле к ней бежал радость приносил и летом, и зимою, как в странном, долгом сне, где сны сбываются и круговороты замыкаются, и не поймёшь то ли быль, то ли белая ночь над Днепром.
