Женские судьбы. Марьяна
Умерла бабушка Дарья, и совсем Марьяне жить невмоготу стало. В доме у свекрови белая ворона, по мнению тёщи. И худющая, и руки кривые как говорится, на ней пробы ставить негде, и дети ещё непонятно, будут ли от неё, такой странной.
Всё терпела Марьяна, а как уж совсем невесело на сердце, бежала к своей бабушке. Для Марьяны бабушка Дарья была самым родным человеком хоть и за отца, который бесследно пропал, и за мать, умершую спустя десять лет от чахотки.
Девушка была сиротой, а Данила глянул на неё словно не на грязную сироту, а на царицу царскую. Красавец, силач, дом полная чаша, а поди ж ты! взял и женился на нищенке без роду и племени. Только так, по большому секрету, и называла Марьяну за глаза тёща Прасковья.
Старалась Марьяна угодить свекрови: бегала по дому, крутилась веретеном, бралась за любую работу. Пользу в доме приносила, а толку ноль: «Не та», и всё тут!
При Даниле свекровь сдерживалась, но стоило ему шаг за порог сделать, как начнётся: хоть из дома беги.
Терпи, Марьянушка, шептала бабушка, стерпится, слюбится.
Да только бабули уже не стало, идут годы, а Прасковья всё лютее косится на сноху. Мечтала же, чтобы сын женился на приличной девушке из зажиточной семьи! А тут…
Всё этот железный характер, что Данила от отца унаследовал против матери ни слова, но и тюфяком быть не позволял. Скажет как отрежет.
А Марьяшку Данила любил головы не жалел! Увидел, как снежинку хрупкая, голубоглазая, носик смешной, блондиночка. Только влюбился хоть всё хозяйство у ног кидай!
Богатства, правда, не понадобились Марьяна влюбилась по уши. Слышала про тёщу с её нравом лютым и жадностью невиданной, но раз любимый за ней слово держит согласилась.
Жить переехала сразу в их дом. Тяжко пришлось. Как привалит свекровь обидой, так слёзы на глаза и бегом к бабуле, поплакать в колени.
Сядет на пол, голову на бабушкины ноги, тоненько скулит, будто щеночек. Старческие пальцы в волосах перебирают, а бабушка тихонечко молитвы шепчет, защиты Царицы Небесной просит.
Час посидят глядишь, и отпустит тоска, снова жить хочется.
Но вот теперь и бегать не к кому бабушка ушла, будто свечку задуло.
Ревела Марьяанка всей деревней, сиротой осталась на целом свете.
Говорят, время лечит ну-ну. Вместо лечения только раны печальнее. Иногда, как сердце заболит так и вспомнит ласковые руки бабушкины, и заново плачет.
А тёща Прасковья злее злого. Третий год Марьяна в доме, толку никаких ни одного внучка!
Для Марьяны этот вопрос страшнее страшного. Слышит, как Прасковья сыну нашёптывает: мол, не рабата, порченная, не видать тебе детей!
Данила отмахивается, но, как говорится, язык без костей в деревне слухи быстро растут. Говорят, мол, с такой-то да останется сын без наследника.
Сам Данила хмурится, но домой только зайдёт, любимую увидит все беды прочь! Бережёт, холит, на руках носит.
Может, Бог услышал молитвы Марьяны, а может, любовь действительно творит чудеса но понесла она.
Ох, и рассвирепела Прасковья. А Данила жену как любил так втройне.
Свекровь домом носится вороном: Марьяна только присядет тут как тут.
Сидишь, дармоедка? Думаешь, раз пузо выросло теперь и ничего делать не надо? ругается, глядя, как сноха на лавке притулилась.
Мама, да только что присела! Было бы, на что сесть!
Ишь, крутится! Слуги у нас есть? Чай, не барышня! Иди воды наноси, полные коромысла, а если слабая на кой ляд моему сыну больная жена нужна?
Молча встала Марьяна, взяла вёдра с коромыслом, и потащилась к колодцу. Тяжело беременной воды носить, а соседки-бабки только головой покачают: нет чтобы пожалеть а всё там, всё, не так!
Родила Марьяна сына, да не слава Богу мальчик слабенький, не по Данилиной линии. То синеватый, то как мёртвый делается…
Сама слабая, вот и ребёнок на неё, презрительно фырчит Прасковья.
Мама, ну ведь это ваш внук! слезится Марьяна.
Когда выживет тогда и поговорим, фыркает свекровь. А пока гроб давай готовить!
Плачет Марьяна, а свекровь злорадствует: если младенец не выживет, нашему Дане жену хорошую найдём, с румянцем и с хозяйством!
Данила приходит, жалеет жену, сам с сыном нянчится. Прижмёт к себе малыш и успокаивается: чувствует защиту.
“А и пусть больной, зато наш”, думает Данила. «Покажем мы ещё всем».
Крестили мальца, нарекли Веденеем. Но ребёнку только хуже не крепчает.
Тут ещё Даниле в город за работой надо. Уезжает, целует жену, мол, держись, никого не слушай…
Прасковья, почувствовав, что защитника нет разгулялась по полной! Воды наносить, дрова, скотина ни минуты без работы.
А к ночи Веденейка рассердится целые ночи мать не спит… Так и выматываются вдвоём.
Наступила осень, сырость, мрак. Возвращаться бы Даниле не едет.
И правильно! съязвила Прасковья, К больным и возвращаться незачем. Авось новую себе найдёт, получше, посильнее!
И закралась Марьяне самая чёрная мысль: вот, мол, наверное, Данила и рад бы другую найти…
Каждый день Прасковья сомневается вслух:
Не жалко тебе Даню своего? Мальчик всё равно не выживет, ты с тоски сойдёшь, а сына ещё потом изведёшь… Отпусти ты его, Марьяна!
Куда же я пойду, мама, с младенцем да зимой?
А что с ним станет-то, невелика беда! Богу душу отдаст и мучения кончатся. А Данила себе новую жену заведёт, да не одну дитину нарожают!
Смотрит Марьяна, не верит ушам неужели мать такое вымолвить может?! А сын словно услышал: скричал, посинел, затих…
Словно что-то в Марьяне надломилось. Неделя прошла, две… земельку снегом припорошило. Вела тяжело, а ноги как ватные.
Однажды махнула рукой: собрала нехитрый скарб, Веденейку укутала да вышла из дома в ночь.
Прасковья замерла: всё, мечта сбылась! Новость о Даниловом несчастье она, конечно, скрыла: ведь письмо из города было разбойники напали на обоз, Данилу покалечили, но он, слава Богу, жив, долечивается.
А Марьяна шла в никуда, по снегу, вдоль леса. Страшно но жить среди ненависти страшнее.
Вдалеке показалась деревенька. Не надеялась даже на приют хотя бы хлеба кусочек дали, да ребёнка согреть.
Села на лавочке около колодца, замёрзла совсем. Тут мимо женщина с вёдрами вышла высокая, крупная, румяная, смотрит свысока:
Ты чья будешь? Совсем посинела, что ли?
Ничья… отвечает девушка тихонько, через деревню иду… Тятя там живёт, соврала.
Ну-ну, женщина прищурилась, в такую погоду даже собаке крышу дадут, а тебя выгнали…
Не выдержала Марьяна разревелась. Женщина только махнула рукой:
Пойдём ко мне.
В избе тёпло, уютно, печка потрескивает. Женщина назвалась Акулиной. Раздела Марьяну и сына, ахнула:
Ишь ты, маленький-то какой! Окрестили?
Нарекли Веденеем, прошептала Марьяна и тут же в обморок.
Когда очнулась, сына рядом не было, Акулина вошла с улицы.
Не волнуйся, сын твой у меня, сказала она, помогла чаю попить.
Рассказала Марьяна всю свою боль и Акулина лишь качала головой. Пути Господни неисповедимы, но твоя судьба к лучшему приведёт, если душу светлую сохранишь.
Покажите сына! умоляла Марьяна.
Пойдём, говорит Акулина, но обратно одна пойдёшь.
Вышли они в лес, петляли между ёлками. Вдруг хатка избыточная, пустая вроде, а внутри бабка Аглая.
Дитя твоё здесь, встретила нас бабушка. А ты садись, слушай.
Веденеюшка в люльке, розовенький, крепкий.
Видишь, какую ты сама беду наделала! Ходила беременной к могиле вот и прицепился к тебе мертвяк. Теперь ребёнок задыхается, говорит Аглая. Но всё поправимо.
Два дня Аглая его лечила, потом вернула румяный, здоровый.
У Акулины жилось хорошо, Марьяна стала домочадкой.
Почему Аглая в лесу живёт? спросила как-то раз.
Люди злые, ответила Акулина, помогала Аглая, а как беда так ведьмой обозвали.
Раз вылечит дом построили на отшибе, и с тех пор к ней только детей водят взрослых не пускает.
А Марьяна жила у Акулины, успокоилась.
***
Тем временем Данила приехал домой. Комната пустая, ни сына, ни жены. Только Прасковья слёзы льёт: мол, померла и та, и другой не уберегла.
Данила словно окаменел, и вся зима прошла в тоске безмерной.
Год за годом всё хуже, ни работы, ни радости. Свекровь сама зачахла, слегла, к концу лета померла.
Остался Данила один. Совсем один. Дошёл до того, что вознамерился как по маме сороковой день пройдёт, и сам за ней
А в эту ночь бабка Аглая стояла в своей избе и ссорилась с душой Прасковьи:
При жизни не умела ты, Прасковья, любви дать, а теперь и подавно нечего!
Перед глазами замелькали картинки как черти Данилу к трясине зовут…
***
Акулина, а клюкву бы насобрать? Матери бы пригодилась, говорит Марьяна.
Сходи, Марья, я посижу с Веденеем, отвечает та.
Вы мне, тётя Акулина, как мама стали, говорит Марьяна. Дай Бог вам здоровья!
***
Настал сороковой день Данила пригласил всех на поминки. После ушёл в лес. В голове тяжкая чернота.
Шёл, сам не помня себя, дошёл до трясины. Болото затянуло по пояс, а ему будто всё равно…
И тут голос женский, звонкий. Мелькнула белая фигурка.
Марьюшка! воскликнул Данила. Не удалось мне при жизни быть с тобой, так хоть после смерти буду рядом…
Да живая я, дурак! резанул голос.
Данила встрепенулся, увидел любимую: по-настоящему, не привидение. Ринулся к ней, болото тянет, она за сучья хватается, спасает кое-как выбрались.
***
Когда Данила узнал, что Марьяна и сын его живы счастью не было предела. Всю избу слезами залил.
Всё, что было забылось. Чтоб горю больше не было, хозяйство своё перевёл в деревню к Акулине, где жена и сын счастливы.
***
А могила Прасковьи зарастает травой, и никто больше не знает, нашла ли та покой. Только в памяти тех, что остались осталась история о чужой злобе да своей любви.
