Анна Петровна медленно порезала зелёный лук, не обращая внимания, как тонко выходит руки что-то делали сами, а мысли будто прыгали между былым и настоящим. На плите едва слышно бурлило молоко, и вот уже в четвёртый раз оно убегало, только она в раздражении вытирала горячие капли с эмалированной поверхности. Такие моменты всегда казались ей самой правдой: всё дело не в молоке.
После того, как родился второй внук, в её семье словно разлад начался. Дочь, Валентина, совсем исхудала, тише стала, избегала разговоров. Зять, Сергей, возвращался поздно, почти не говорил, только молча ужинал или сразу уходил в спальню. Анна Петровна видела усталость дочери и задавала себе вопросы: неужели можно так обессиленную женщину одну оставлять? Где его забота?
Она пыталась говорить сначала осторожно, потом жёстче и громче, сначала к Валентине, потом к Сергею. Но с каждым разговором в квартире только тяжелело, воздух сгустился, будто дождём перед грозой пахнет. Валентина защищала мужа, Сергей на глазах мрачнел, а сама Анна Петровна уходила домой с горьким чувством, что опять совершенно не туда попала.
В тот осенний день она пришла в церковь безо всякой надежды на совет просто не было куда деться со своим отчаянием. В храме пахло воском и тихой вечностью.
Может, я плохая, выдохнула Анна Петровна, избегая взгляда батюшки. Всё делаю наперекор, всё злю только.
Отец Алексий сложил руки на столе и с участием посмотрел на неё, ни тени упрёка.
Почему думаете так?
Она устало пожала плечами.
Помогаю, как могу, а только хуже заметила. Все на взводе.
Батюшка кивнул, словно знал всё это уже много лет.
Вы не плохая, вы устали. И тревоги у вас много, тихо сказал он.
Анна Петровна едва улыбнулась. Да, усталость точнее не скажешь.
Я за дочь переживаю, прошептала она, после родов будто другая стала. А он… махнула рукой, будто не замечает.
А видите ли вы, что делает он? мягко спросил батюшка.
Она замолчала. В памяти всплыло, как Сергей на прошлой неделе мыл посуду поздно вечером, когда думал, что никто не видит. Как в воскресенье гулял с коляской сам едва на ногах держится от усталости, а всё равно идёт.
Делает… произнесла Анна Петровна растерянно, но не так, как, кажется, нужно.
А как «нужно» по-вашему? спросил батюшка с той же спокойной уверенностью.
Она хотела было сказать, но поняла не знает точного ответа. В голове лишь застряли слова: «ещё, больше, чаще, нежнее…», а что конкретно туман.
Я только хочу, чтобы ей легче было, с болью прошептала Анна Петровна.
Вот это и говорите, едва слышно посоветовал батюшка. Только не ему, а себе в первую очередь.
Анна Петровна изумлённо взглянула.
Как это?
Сейчас вы боретесь не ради Валентины, а против Сергея. А борьба вытягивает всё живое. Устают все и вы, и они.
Она долго смотрела в окно, потом спросила с горечью в голосе:
И что теперь делать вид, что всё в порядке?
Нет, твёрдо ответил он. Делайте только то, что реально помогает. Не словами, а делом. Не против кого-то, а для кого-то.
На обратном пути, пока троллейбус медленно трусил по Тверской, Анна Петровна вспоминала, как, когда Валя была маленькая, она, если та плакала, не читала ей нотаций просто садилась рядом и гладили по голове. Почему теперь всё иначе?
На следующий день без звонка зашла к ним. Принесла кастрюлю борща. Валентина удивилась, Сергей смутился.
Я ненадолго, улыбнулась Анна Петровна. Просто посижу, помогу.
Посидела с детьми, пока Валентина спала, потом тихо ушла ни слова о трудностях, не вздоха о «правильной жизни».
Через неделю пришла снова. Потом ещё раз.
Она всё видела: Сергей далёк от идеала, может быть невнимателен. Но стала замечать и другое: как аккуратно он берёт сына на руки, как вечером укрывает Валентину пледом думая, что никто не видит.
И однажды вечером, когда за окнами уже падал мелкий питерский снег, не выдержала на кухне спросила Сергея:
Тебе ведь нелегко сейчас, Серёж?
Он глянул с удивлением, будто первый раз в жизни ему задали этот вопрос.
Тяжело, спокойно признал. Очень.
Дальше молчали. Но вдруг в воздухе исчезла напряжённость, которую Анна Петровна ощущала долгие месяцы.
В тот момент она осознала: всё это время ждала от него перемен, ждала, что он станет идеальным мужем и отцом по её меркам. А нужно было начинать с себя самой.
Она перестала обсуждать Сергея с дочерью. Когда Валентина жаловалась, не произносила привычное: «Я так и знала». Просто слушала. Иногда. брала детей к себе, отпускала Валентину отдохнуть, иногда звонила Сергею спрашивала, как он, действительно интересуясь. Это было непросто сердиться легче всех. Но изо дня в день напряжение вытеснялось спокойствием.
Постепенно дом стал тише. Не безоблачно, не идеально просто тише. Привычная тревога ушла.
Однажды Валентина, прижавшись к ней вечером на кухне, прошептала:
Спасибо, мама. Ты теперь с нами, не против нас.
Эти слова Анна Петровна помнила долго.
Примирение не когда кто-то вслух признаёт собственную неправоту. А когда первый перестаёт воевать.
Нет, она всё ещё хотела, чтобы зять был внимательнее. Это желание не исчезло.
Но рядом с ним крепло другое, важнее: чтобы у дочери был мир, чтобы внуки росли в доме без крика.
И каждый раз, когда накатывалось прежнее обида, гнев, желание поучить, она спрашивала себя: хочу ли я быть правой, или чтобы им стало хоть чуть легче?
И почти всегда ответ подсказывал: что делать дальше.
