Полудремный полусвет не принес желанного покоя, оставил после себя только вязкую тяжесть и сухой привкус на языке, будто всю ночь ел хлопья из марли. Я проснулась от странного ощущения пустоты внизу словно кто-то вытащил из-под ног горячий кирпич. Обычно Барсик, мой лабрадор, свернувшись, спал в ногах и его мерное дыхание укачивало лучше всяких колыбельных. Но теперь постель пустовала, а простыня озябла, холодя ступни как судьба.
Я медленно села, опустила ноги на темный деревянный пол и на плечи сразу лег ледяной сквозняк, блуждавший по квартире, как забытый призрак из другого века. В воздухе стояла ватная, тягучая тишина, от которой звенело в ушах, как будто город под окном сгинул и время отступило. Не было ни стука когтей о паркет, ни тяжелого вздоха, ни шелеста шерсти о дверь.
Барсик? окликнула я. Мой голос прозвучал чужим и трескучим, будто кто-то попытался нарисовать звук карандашом на стекле.
Никто не ответил, и квартира вдруг вытянулась, стала длиннее, чужой, как сумеречная платформа в забытом метро. Я пошла по коридору, держась за выцветшие обои, чтобы не уплыть в черноту. Сердце стучало неровно, как запутавшийся метроном, пульс ударял в виски.
На кухне за столом, перекинув стройную ногу через другую, сидела Лада, невестка двадцати шести лет, показная как разворот столичного журнала волосы гладкие, лицо без единой эмоции. В руке бокал со странной вязкой зеленью очередное заморское зелье для стройности. Она улыбалась экрану телефона радостно и отрешенно, словно только что выиграла сто миллионов гривен в лотерее на вокзале во Львове.
Лада, ты не видела собаку? спросила я, пряча дрожь за дверным косяком.
Она медленно подняла глаза, отражая в зрачках зимнюю мглу взгляд тот был полон холодного равнодушия, ледяной воды бездонного озера. Она отпила свой зеленый компотик, аккуратно слизывая каплю с верхней губы. Ланит ее не коснулась ни жалость, ни тревога.
Ой, Прасковья Аркадьевна, вы уже очнулись? раздалось лениво. А Барсик Представьте, пережила тут сцену. Скулит, мечется, даже лапой в дверь я подумала, живот у него, что ли, схватило
Она взмахнула руками демонстративно, багрово-свежие ногти сверкнули, как бусы.
Дверь открыла, только поводок в руках, а он прыг! сбил меня почти с ног, ноль послушания. Кричу: «Барсик, тише!», а он ровно ничего. Рванул на улицу прямо во двор. Пропал, что и говорить Зов природы, весна, наверное запахи, знаете ли. Вон говорят: если пес ушел сам к смерти идет тайно, хозяйке расстройство не доставлять.
Внутри меня скрипнул ржавый ключ, скребя на сердце. Зазубренный, острый.
Какая весна, Лада Ноябрь на дворе, прошептала я, а пальцы побледнели. Он пять лет как кастрирован. Лифта боится, на улицах меня за ногу держит, не отходит.
Лада даже не пожала плечами, просто равнодушие пролилось по лбу, как отвалившаяся от старого самовара вода. Ей было все равно. Совсем.
Значит, надоело ему жить в бетонной коробке. Захотел простора, вольного ветра что обижаться на зверя.
Я заметила: на столе ключи от машины, с искусственным белым кроликом на брелке. Та самая игрушка, что теперь показалась худшим символом они не на тумбочке в прихожей, а именно тут. Она брала машину. Использовала мое бессилие, пока я дремала, вывозила верного друга туда, где не бывает ни домов, ни хозяев.
Я развернулась на ватных ногах и ушла в прихожую. Внутри росла холодная решимость. Я понимала: если увезли далеко, пешком Барсика не найти, но сидеть смотреть на ее торжествующий оскал не могу. Лада велела полю очистить чтоб никому мухи не мешали.
Следующие четыре часа смешались в липком сумраке, как дурной сон. Я обошла весь район в Василькове, заглядывая под каждое авто, перебирая ногтями щели под крыльцом, крича до хрипа, пока горло не стало наждачным. Соседи гудели в телефоне, пальцы соскальзывали от дрожи, аппарат падал, звонки отскакивали глухо. Я писала в домовой Telegram-канал, прилепила фото Барсика улыбается, розовый язык, честный взгляд. «Пес пропал, добрый, к людям идет» ни одной весточки.
Вернулась домой выпила сердечных капель, едкий запах только выворачивал живот. Квартира, купленная сыном Мишей в кредит под Киевом, стала полем битвы но я проиграла не делая ни выстрела. Лада сновала мимо меня, как сквозь старое кресло, давно выброшенное за ненадобностью.
В коридоре пасть разевал чемодан ярко-розовый, ненасытный, будто проснувшаяся акула. Лада аккуратно укладывала купальники и кремы из киевских бутиков.
Мама, вы что, убиваться будете? холодно кинула она, унося рубашки. От той собаки одни проблемы: шерсть повсюду, запах, слюни. Купите себе хомячка или рыбку те хотя бы не пахнут.
Миша знает? спросила я глухо.
Про Барсика? Нет. На что зря его тревожить в поездке? Пусть вернется расскажете. Скажете, мол, возраст, дверь не доглядели С кем не бывает.
Она не просто избавилась от собаки она нарисовала версию, где виновата я, а Миша, мой мягкий мальчик, поверит: Лада умеет рыдать без соплей и красного носа, я же только захлебнусь тишиной и слезами.
Я уселась в кресло под руками резиновый мяч, изжеванный, реальность в миниатюре. За окном сгущались фиолетовые сумерки, по стеклу царапало ветвь сирени, будто ножницами вводили по стеклу.
В какой-то момент звук поменялся: не стекло не ветка. Легкое, еле слышное царапанье в дверь, тонкий хриплый собачий звук.
Я вскочила, мгновенно все почернело. Уже не помню, как бежала. Замок застыл в руках, дверь распахнулась.
На грязном коврике слился серый, дрожащий комок.
Пахло землей, бензином, страхом и пылью.
Барсик! впала я на колени, тронулась его свалявшейся шерстью. Он поднял голову с трудом, были в ней бодливые репьи и ветки, шерсть тянулась в колтуны. Переднюю лапу держал странно, как чужую вещь.
А в пасти Барсик зажимал какой-то красный прямоугольник.
Живой хороший, ты вернулся шептала я, гладя его, слушая трепет жизни. Покажи, что там? Дай…
Пес, глотая, со скрипом разжал челюсти: красная книжечка упала в ладонь.
Я стёрла о халат, в свете блеснул золотой герб украинский паспорт заграничный. Открыла дрожащими пальцами: с фотографии смотрела Лада со своей ослепительной укладкой, самолюбивым взглядом. А между страниц посадочный талон бизнес-класса, вылет завтра в шесть.
В голове моментально, как пазл, выстроилась картина. Лада увезла Барсика далеко, тянула, он упирался, сумка выпала, паспорт вывалился. Она не заметила потери, спеша скрыться.
А Барсик учуял принес вещь, пахнущую домом, предательницей, жизнью. Вернулся через всю ночь, через страх, вернулся с ее документом…
Что за грохот? донесся из кухни голос, протекающий сквозь щеку маски. Прасковья Аркадьевна, опять сквозняк! Вас выдует всех!
Лада, в шелковом халате и маске, замерла, увидев грязного Барсика на коврике, маска сделалась лицом без эмоций мертвая пустота.
Т-ты? простонала она. Я же вывезла тебя за Борисполь! В поле, к лесу… Не бывает такого!
Барсик, услышав, зарычал глухо, утробно. Он тесно прижался ко мне, как проклятие или молитва.
Я поднялась медленно, держа паспорт двумя пальцами за уголок, будто дохлого воробья.
Значит, убежал? произнесла негромко. Зов весенний, да? За Борисполь?
Лада взглянула на мою руку, глаза стала широкими, как утренние блюдца.
Верните! взвизгнула она, бросилась ко мне. Мой паспорт! Дайте!
Я отступила, Барсик гавкнул низко и злобно. Лада растерялась.
У меня вылет, мама! Миша за это заплатил тысячу долларов! Верните, ради бога!
Мама дорогая, у Барсика же лапа болит Видишь? Хромает. Это деньги нынче ого-го, какие! Сколько дашь, двадцать тысяч гривен? Пятьдесят? Заплати, и будет тебе паспорт.
Я заплачу! рыдала она, трясла пустыми карманами.
Нет, Лада. Тут не про деньги. Тут про семью. Ты выбросила живое существо, осудила на холод.
Это собакен! Я я устала! Я хочу в Египет! Мне нужен отдых!
У тебя вместо сердца сувенир из магазина, тихо сказала я.
Я раскрыла паспорт. На страницах отпечатки клыка, слюна, рваное кружево визы.
Ой, сказала, притворяясь, документ с изюминкой. Не примут по-европейски.
Высушу! Выглажу! Верните!
Подошла к окну. Первый этаж, за окном заросли шиповника, густые, колкие. Ветки качал темный ветер.
Ты выкинула моего друга. А отпуск твой я выброшу.
Нет! Не надо! кинулась ко мне, роняя стул.
Апорт, Лада!
Паспорт яркой дугой улетел в темноту, вниз в колючки.
Ищи! сказала ледяно. Может к утру найдешь. Если кровь не остановится.
Лада взвизгнула, кинулась к окну, высунулась далеко, едва не выпала. Под двором только колючки, темнота, ветер…
Выпорхнула из квартиры в халате, тапочках, хлопнула дверью так, что стекла дрогнули.
Я спокойно закрыла окно. Барсик лежал на ковре елозил лапой, тяжело дышал. Я села, подтянула аптечку.
Ну, богатырь, давай, ласково шептала я, застёгивая лампу. Под шерстью нашла огромную сухую колючку репейника, вросшую глубоко под подушечку лапы. Осторожно достала пинцетом, обработала йодом, наложила бинт. Барсик глубоко выдохнул, склонил голову мне на колени.
Он был дома.
С улицы доносились вопли, ругань, стоны, как крики чайки. Лада ползала в колючках, ругала жизнь, Египет и меня. Мне эти звуки казались музыкой возмездия. Тем, что нужно.
Ключ тихо повернулся в замке.
Я знала это не Лада. Она ключи забыла в панике.
Вошёл Миша, усталый, с дорожной сумкой. Он замер: увидел грязного Барсика с забинтованной лапой, аптечку, окровавленную колючку.
Мам? А что это? Почему Лада за кустами с фонарём орёт я ее окликнул, не ответила?
Я улыбнулась после шторма.
Она, сынок, выживать тренируется. Готовится к «Экстремальным каникулам».
Миша разулся, вошёл, посмотрел на Барсика. Пес хвостом слабо ударил по полу, признал его. Миша перевёл взгляд на меня и аптечку.
Она его вывезла? спросил. Глухо. Я кивнула:
За Борисполь, пока я спала. Говорила весна, инстинкт. А Барсик вернулся.
Он молча посмотрел вниз, туда, где мечется чужой фонарь и хрустят ветки.
А паспорт? Лада орет, что паспорт потеряла.
Барсик нашёл. Принёс. Но в пути испортился ну, сквозняк окно, книжка вылетела. Бывает.
Миша посмотрел на чаек и достал чайник:
Чаю, мам?
Да, сынок.
В квартире стало тепло. На смену холоду и тишине пришёл покой чайника, запах лекарства и треск собачьего корма в миске. Мы были дома. Мы были семьёй.
А Лада… Лада осталась там, где её место. С грязными руками, злобой и дырявым паспортом.
Неделю спустя мы действительно улетели в маленький домик на Азовском побережье, где хозяйка всей душой полюбила Барсика. Пес хромал пару дней, но морская вода сотворила чудо.
А Лада Лада переехала к матери в Винницу. Говорят, долго лечила царапины но шрамы не всегда снаружи. И куда бы она теперь ни собралась уйти уже не получится.
