Хорошо ли вы подумали, Ольга Васильевна? прозвучал хрипловатый голос водителя старенького «Икаруса», глухо, будто из глубины колодца.
Он внимательно смотрел на нее через зеркало заднего вида, на лице его отражались и недоумение, и сочувствие. Но он предпочел не спорить с этой странной пассажиркой.
Лестница там, молва идет, крутая очень, ступени скрипят так и просится ногу подвернуть. А крыша? Если закапает воды будет, как в лодке, только думать можно, что она не утонет. Автобус сюда раз в неделю приходит, да и тот если распутицы не попадет. Осень скоро, дороги такие будут, что и на тракторе не выберешься.
Ольга Васильевна стояла на обочине, сжимая рукоятку старого, ещё советского чемодана. Пронизывающий ветер трепал концы плаща, пробирался под одежду.
Я не из барышен, Паш, и воды не боюсь, ответила она, поправив выбившуюся седую прядь под шерстяным платком.
Пашка, местный почтальон, подрабатывающий извозом на старом велосипеде с обрешеткой, остановился неподалеку. Он окинул взглядом покосившийся фронтон домика, что виднелся за зарослями шиповника, а потом оглянулся на пустую, вымершую улочку, где только ветер шелестел в березах, да где-то вдали откликалась старческим лаем собака.
Ольга Васильевна, вы же совсем городской человек, не унимался Пашка. В Ленинграде, в тепле жили. А тут Тут свет то еле-еле, то вовсе вырубят.
Я сорок лет в школе отработала, Паш, Ольга улыбнулась уголками губ, а в глазах ее застыла тишина, глубокая, цвета поздней осени. Там каждое мгновение шум, хлопоты, суета. Там воздух сухой и пыльный, от мела, и вечно висят эти крики детей, звонки и нескончаемая гонка. А тут память. Вслушайся: тишина, каждую мысль слышно. Мне только спокойствие нынче и нужно.
Почтальон, поправляя сумку с газетами, кивнул:
Смотрите Дело ваше. Если чего флаг красный на калитку повесьте, я по пятницам на велосипеде езжу, соседи заметят. А Мария Степановна через дом живет, скажу ей приглядывать. Она бабка строгая, но по-доброму.
Спасибо, Паш. Ступай, а то вон небо затянулось, к дождю.
Ольга проводила его взглядом. Скрип цепи велосипеда растворился в наэлектризованном предгрозовом воздухе, уступив место тяжелой тишине старого дома.
Толкнула калитку та встретила ее жалобным писком, словно жалуясь на застарелую боль. Двор весь зарос высоким лопухом, а крапива окружила крыльцо кольцом.
Ольга поднялась по скользким ступеням, достала тяжелый ключ. Замок не сразу поддался, пришлось навалиться плечом. Дверь открылась, выпуская в коридор густой запах сырости, мышей и затхлого воздуха.
Вошла прямо в большую «горницу», заставленную мебелью, укрытой белыми простынями, как сугробы зимой. Ольге было тогда шестьдесят пять: высокая, прямая, с учительской выправкой и зоркими, внимательными глазами, она казалась слабой, но была несгибаемой, как ветка молодой березы. Но где-то глубоко в душе у нее затаилась ледяная пустота.
Та пустота окуклилась внутри ровно год назад, когда внезапно умер ее муж, Анатолий. Инсульт быстро, тихо и страшно от своей обыденности. Комната в питерской квартире, где все говорило о нем стул, книжка, запах его папирос стала для нее клеткой. Она бродила по комнатам, разговаривая с тенью ушедших дней. Дети звонили, звали жить к себе, но Ольга чувствовала: там ей будет только угол, как старому торшеру.
Она ушла. Квартиру детям, вещи сложила в старый чемодан и вернулась в отчий дом в почти опустевшей деревне под Великим Новгородом, одну из тех, где некогда процветал колхоз, а теперь осталось всего несколько изб, а поля, заросшие бурьяном, казались бескрайним, серым морем.
Дом простоял десять лет заколоченным, но крепок был дед строил, в пять стен. Бревна посерели, как старая шкатулка, но деревянные стены ещё держали дом, а вот крыша просила заботы.
Ольга зажгла керосиновую лампу свет, как и предсказывал Пашка, мигал или вырубался. Поднялась на чердак. Лестница и правда была крутая, пахло там пылью, сушёными яблоками, остатками прошлых лет. В свете лампы стали видны толстые стропила вот «голова» дома В середине у печной трубы шифер потрескался, и из-за щели пробивался предгрозовой свет.
Ну что, друг старый тихо сказала она, проводя ладонью по бревну. Вот вместе и будем чиниться: и дом, и я.
Где-то вдали прогремел гром, дом будто вздрогнул, соглашаясь.
Первые недели ушли на упрямую борьбу с разрухой. Ольга, привыкшая только к карандашам и мелу, работала с железным упорством: руки в кровь, колени дрожат. Такая физическая усталость заглушала тоску.
Она вымыла полы до блеска, побелила печку, прополола лужайку у крыльца, выпуская свет к дому. Но главная беда крыша с чердаком. Там текло, гуляли сквозняки, да ещё залежался вековой хлам: газеты «Правда» семидесятых, сломанные самовары и стулья.
Мария Степановна, сухонькая соседка из той самой деревни, иногда заходила то за спичками, то посплетничать.
Да бросай это все, Ольга, цокала она языком. Дом гнилой, крыша дырявая, от пенсии на ремонт не хватит. Осень загонит, будут только дожди и сыро.
Дом этот отцово, своим руками строил, всегда отвечала Ольга. Глаза боятся, руки делают
Однажды утром она решилась чинить. В сарае нашла куски рубероида, банку с застывшей смолой, гвозди. Полезла на чердак, все освобождать.
На четвертый день дождик моросил, а она разгребала пыль в темном углу. Отодвинула старый сундук, покрытый железом, и вдруг заметила: одна доска лежит неровно, коротковата. Поддела ее стамеской щелкнуло что-то в дереве, будто замок, и показался небольшой тайник.
Сердце затрепетало. В нише, спрятанной между балками, обнаружилась жестяная коробка из-под карамели «Раковые шейки», вся обшарпанная. Внутри завёрнутые в вытертую бархатную тряпицу старинные украшения: серебряные браслеты, монеты, серьги с гранатами, каскады медалей на лентах. Настоящее приданое, целое состояние на деревне, да и для города немалое: хватило бы на квартиру в Петербурге, может, и две купить можно.
Но в сумраке чердака все это было лишь тяжелым серебряным металлом.
Ольга улыбнулась про себя, перебирая кольца и браслеты. Бабушка спрятала «на черный день», боялась или войны, или очередной голодовки Да только не понадобилось никому до сих пор.
Придвинула серебро и вдруг почувствовала что-то мягкое: под украшениями нашёлся свёрток из льняной ткани, перевязанный старой веревкой. В нем мешочки с семенами да старая тетрадь в потертом кожаном переплете. Чернила фиолетовые, простое письмо, острый округлый почерк, безошибочно узнаваемый бабки Агафьи, славившейся в округе на травы и ткачество.
Ольга увлеклась, совсем забыв про дождь и чердак: «Лён-долгунец и травы красящие. Как оживить землю и соткать полотно такое, чтобы всякая хворь отступила». Тетрадь была настоящей алхимией крестьянского ремесла, философией жизни такой, какой давно уж не осталось.
«Сеять лён при полной луне, когда роса тяжелая будет нить крепче даже ножа, а мягкая будто у младенца щечка» «Марену для красного цвета, оберег сильный»
На следующий день Ольга решила: не пойдет к перекупщикам с серебром. «Серебро душу не греет. А вот это ремесло, жизнь» Она спрятала украшения в буфет, а тетрадь бережно перенесла вниз.
За неделю залатала крышу. Болело все, но по вечерам, при свете лампы, штудировала бабушкины записи. В мешочках, действительно, оказалась горстка особых семян льна. Замочила по совету прабабки в дождевой воде на серебре. Подумала и бросила туда старую монету из клада.
Земля, тяжелая и не паханная, ждала. Следуя тетради, вспахала небольшой участок на пригорке, отобрала все корни, взрыхлила. В работу увлеклась, как в детстве. Первый раз за год не плакала ночью в подушку, появилось ожидание, надежда. Ждала всходов, чувствовала смысл каждого дня.
Через две недели лён зазеленел, густой и свежий. А Ольга перетаскивала детали старого ткацкого стана из сарая, промывала, просушивала, возилась с челноком, вновь вспоминая забытое бабкино мастерство и ритм.
Когда лён созрел, обработала его по старым деревенским методам. Руками промяла, потрепала, прочесала. Занозы, синяки не пугали: запах свежего льна дурманил, а работа согревала. Когда соткала первый полотенчик ткань получилась чудной: крепкая, но мягкая, таинственно светящаяся изнутри.
С этим рушником она и пошла к Марии Степановне.
На, соседка, на память за твою заботу.
Степановна повертела руками изделие, пригладила, примерила.
Такого в магазине нет, Ольга. Ни на рынке, ни на базаре. Лён что пух, да крепкий!
Это наше, крестьянское, улыбнулась Ольга, вновь ощущая тепло внутри.
К осени уже умела сложные обереговые пояса делать, травы вплетать. Слух пошёл по райцентру: «городская учительница народное ремесло возродила». Да и Пашка-почтальон помогал всем рассказывал о чудесных полотенцах и носках, которые не натирают и ножки лечат.
Скоро и соседка из соседней деревни на велосипеде за скатертью приехала дочке на свадьбу.
Смысл появился. Ольга почувствовала жива. Самое больное в душе осталось только о сыне
Однажды поздно вечером, стуча челноком, услышала звонок:
Мам? Это Саша
Голос неожиданно хриплый, родной, но чужой.
Здравствуй, сынок, случилось что?
Все навалилось Кредиты, разор, работы нет Квартиру заложили. И с Никиткой беда: аллергия, чешется, не спит Наташка измоталась. Пару дней к тебе приедем. Можно?
Конечно, ребята. Приезжайте! Я вас жду.
В пятницу из Ульяновска приехали всей семьей. Иномарка, грязная, с трудом пробиралась по колее. Сын осунувшийся, нахохлившийся, Наташа усталая, а пятилетний Никитка худенький, с перебинтованными ручками.
Привет, бабушка, пролепетал.
Здорово, богатырь, Ольга присела рядом, пряча тревогу.
Мам, как ты тут выживаешь? спросил Саша, глядя на убогую улицу.
Земля держит, сын, дом Заходите.
В доме тепло, вкус печёного хлеба, травы сушеные. Наташа, с опаской осмотрела крестьянскую печь, домашние половики.
Здесь не пыльно? спросила напряжённо.
Тут другая пыль, Наташа: полевая
Ужин молча. Саша крутил телефон, Наташа кормила Никитку кашей из банки. Вечером всё началось: мальчик плакал, мучился зудом. Наташа нервно мазью его намазывала.
Ольга не выдержала:
Подожди, Наташа. Дай попробуем мой способ
Достала детскую рубаху из холстины, своей работы.
Надень. Лён с чередой, в серебре вымоченный
От усталости Наташа согласилась. Только переодели мальчик мгновенно угомонился, уснул без вскриков.
Наутро в комнате тишина. Саша встал удивленный.
Он всю ночь спал! Кожа чище
Лён лечит, Саша. Бабки знали
Через несколько дней Никитка побежал по двору, поздоровел. Наташа загляделась на рушники с орнаментом.
Ольга Васильевна, это же ручная работа! В городе за такое бешеные деньги отдают!
Вскоре в райцентре случилась ярмарка. Соседка уговорила: поезжай, покажи товар!
Наташа всё организовала расставила, украсила столик. Люди подходили, трогали ткань удивлялись.
Где вы такое достали? спрашивала интеллигентная женщина в очках. Бабушкин лен? Серьёзно?
Наш, русской земли, ответил Никита.
Я хозяйка бутика в столице, добавила женщина. Закажу все рушники и платки. Дайте адрес.
Когда возвращались из города, Костя смотрел на мать совершенно иначе:
Мам, а ты тут дело построила! Умеешь!
Просто жить начала ответила Ольга вновь глядя в окна, где тянулись золотые осенние берёзы.
Той ночью, когда все легли, Ольга поспешила к буфету, достала коробку с серебром. Украшения блеснули тусклым светом.
Думала ладно, пусть ребятам будет старт. А себе дом, ремесло, тетрадь
Утром за завтраком позвала сына и невестку. На стол высыпала содержимое клада.
Это мне досталось случайно. Это вам, для нового дела, чтобы жить Остальное вложим. Долги закроешь, а дальше развивайте мастерскую!
Сын долго не соглашался, но принял то, что предлагала мать. Вместе решили: часть клада продать, часть вложить в закупку льна, арендовать землю, поставить новые станки, нанять местных.
С каждым месяцем жизнь менялась. Поля синели от цветущего льна, на ферме стучали пять станков: Мария Степановна, да молодые рукодельницы, набирались мастерству. Деревню не узнать было: новая дорога, электростолбы, смех детей на лугу.
Прошел год.
Место преобразилось. Повзрослевший Никитка помогал сортировать ткани; Наташа с животиком в льняном платье с васильками украшала мастерскую. Саша радовался заказу из заграницы: «Петербургский лён самый лучший!»
Ольга листала новый журнал с фотографией своих рук на ткацком станке. С улыбкой вспомнила, как казалось когда-то, что ее жизнь завершена. А оказалось все только начиналось
Серебро помогло дать старт, но оживила деревню не монета, а труд и забытое ремесло как в застывшей тишине чердака вдруг нашлась ниточка, что связала прошлое с будущим и подарила надежду всей семье.
Ну что, застоялись? отозвалась Ольга, утирая счастливую слезу платком. Самовар стынет, пироги готовы.
Семья вошла в дом, а над деревней в чистом небе разносился звон ветер играл в цветущем льне, напоминая, что истинное богатство не в серебре, а в том, что можешь разделить с близкими.
«Мария Ивановна и волшебный лён: как заброшенный дом в русской глубинке, секретная тетрадь прабабушк…
