Меня зовут Зинаида Петровна, мне уже шестьдесят восемь, и много лет я искренне верила, что сделала для детей всё, что могла. А сейчас они так не считают.
Я воспитывала их одна, хоть никогда этого не хотела. Мой муж просто однажды ушёл по своим делам и больше не появился. Ни «прощай», ни объяснений испарился, будто его водой смыло, а меня оставил наедине с нашими ребятишками. Потом, по разговорам соседей, я узнала, что он откочевал к другой женщине. Сам он никогда этого не подтвердил, потому что, честно говоря, больше свои глаза на детей не подымал.
Когда он исчез, моим детям было шесть и четыре года. Крохи, зависимые, а я что твой одинокий гриб в лесу после ливня. Родни поддержать не было и не за здоровье, и не за характер. Выросла я в глухой сибирской деревушке, там, где, если хочешь увидеть будущее, идёшь пешком по снегу в ближайший райцентр, а за плечами нет ни запаски, ни защитников, ни даже доброй бабки, которая в случае чего распахнёт дверь.
Детям я ни крыши над головой, ни хлеба не давала в долг старательно следила, чтобы крошки были сыты, хоть и не всегда хватало на ватрушки с вареньем. Обвиняют не в этом; обвиняют за то, что не смогла дать тепла и лаванды для души, за то, что не была мамой «по сериалу».
Я была строгой, как школьная линейка. Не от плохого характера, а от страха сделать не так, как нужно. Ведь меня учили, что любовь это не слова, а подвиги, не поцелуи, а дисциплина с варёным яйцом на ужин. Работала я швеёй на фабрике, времена тяжёлые были, а там смена и домой, к детям наперевес. А по вечерам, опускаясь на метро в родной Харьков, шла пирожки продавать. Глаза слипаются, ноги ватные, но надо тащить.
Так год за годом и тянула на себе всё хозяйство. Физически была дома, а душой как будто в вагоне-дальняке: всегда куда-то спешу и никуда не приезжаю.
Дети капризничали, а я психовала; они плакали я махала рукой: «Не разыгрывай, не маленький». Они требовали внимания я отвечала командным голосом. Ошиблись критиковала, и утешения в этом море не было. Забота была, нежности днём с огнём не сыскать.
Настал момент: всё развалилось, как картошка при варке. Жилищё съёмное, малюсенькое если поспать лежа, коленки упираются в стенку. Один доход, никакой страховки, один отец-невидимка, а денег куры не клюют. Частенько приходилось выбирать: или заплатить за квартиру (гривнами, как настоящие харьковчане), или купить детям что поесть. Конечно, голодными не оставляла, на жильё задолжала, молчком надеясь на чудо.
В итоге накопился долг на второй месяц нас выставили, как чемоданы на вокзале. День этот помню до сих пор: с двумя малышами, с тремя авоськами, заночевала на полу у соседки Лидии Ивановны. Спасибо, не на улице. Дети-то не понимали, а у меня в голове стыд, страх, усталость такая, что кажется, и в кухонную кастрюлю бы легко поместилась.
Соседи, добрые люди, скинулись кто чем смог, и мы перебрались в комнатёнку ещё меньше прежней в старом доме, где на всех один душ и общий двор. Да, тесно, но хоть небо над головой есть.
Дети помнят там крики я помню усталость. Они помнят, что я была далека как север, а я помню, как держалась, чтобы не свалиться с катушек. Они помнят страх, а я как цеплялась за выживание. Но воспитала всё-таки! В школу ходили, закончили, выросли толковыми, завели свои семьи и свои планы.
Теперь смотрят на меня другими глазами, взрослыми. Спрашивают, почему я никогда не интересовалась их чувствами. Почему не защищала, когда кто-то их в песочнице за косички тянул. Почему смотрела на быт, как на производство важно только чтоб по расписанию и без промаха.
«Ты о нас заботилась, мама, но мы не помним, чтобы ты нас хоть раз просто обняла», сказали как-то раз. И будто молотком по сердцу. Это не от недостатка любви. Это от отсутствия навыков. Меня учили выживать, а не радоваться.
С годами дети стали реже приходить. То заняты, то дела, то внуки… Понимаю, но в душе знаю это не вся правда. Как-то оба сказали, и даже не заметили, как кольнуло: их жёны совсем не такие, как я. Терпеливее, добрее, больше с детьми проводят времени. Не упрёк сказали, а так, между делом, но я ощутила приговор: выбрали для своих детей то, чего у них не было со мной.
Поняла я сравнивают не только с той мамой, что была, а с другими, современными, которые шашечками и объятиями балуют всех на свете. Может, жизнь и вправду сделала меня посуровее, закалила раньше срока, голос стал резче, жесты сухими.
Теперь мои дети мои же судьи, потому что выросли и могут хоть словами, хоть молчанием высказать то, что раньше глотали с любым супом. Я слушаю их, хоть и больно, хоть и заставляет посмотреть внутрь себя и увидеть не всегда приятное.
Я не оправдываюсь; не умею быть нежной матерью факт. Ошиблась. Понимаю поздновато, но всё-таки понимаю. Но и другого не могу забыть: делала, что могла, исходя из того, какой человек во мне жил тогда. Любила так, как научили. Нельзя дать то, чего сам не получил. Может, однажды увидят за моими ошибками и остальную маму. А может и нет.
Быть матерью это не про идеал. Это про любовь, даже если не знаешь, как её правильно проявить. И пусть сегодня смотрят с упрёком, я надеюсь, что Бог глянет на меня, как на маму с милостью, с истиной и такой любовью, которая не осуждает, а лечит.
