Мой телефон завибрировал в 20:47 пришло тревожное сообщение, от которого сердце чуть не остановилось.
«Михаил, это Мария Алексеевна из соседнего подъезда. Свет над дверью у ваших родителей не горит. Я стучала, никто не открыл. Они никогда не забывали включить свет вечерами».
Я не стал отвечать, просто нажал на газ.
Двадцать лет этот маленький фонарь у двери был больше, чем просто лампочка это был символ. Через зимние метели, отключения электричества, после маминых операций свет всегда горел. Если солнце садится, свет над входом загорается. Так было всегда.
Я мчался в своей тихой электрической машине по киевской окружной, 135 км/ч при разрешённых 90. Машина за двести пятьдесят тысяч гривен неслась по городу, а мысли мои гудели громче мотора. Я только что вышел из ресторана, где оставил за бутылку вина больше, чем родители тратят на продукты за неделю. Размышлял о «нестабильности рынка», пока время на цифровых часах неумолимо шло вперёд.
Остановился у их дома в Дарнице. Темно как в склепе.
Ноябрьский ветер в Киеве режет до костей, но то, что я почувствовал внутри квартиры было хуже любого холода. Тишина, проникающая в самую душу.
Папа? Мама?
Я осветил гостиную фонариком телефона.
Не включай свет, Миш, раздался из угла хриплый голос. Пусть будет темно.
Я всё равно щёлкнул выключателем.
Отец, сорок лет отработавший на металлургическом заводе «Азовсталь», человек, поднимавший когда-то здоровенные мешки цемента, сидел на краю дивана в своём ватнике, с тёплой шапкой на голове и в перчатках.
Мама зарылась под одеяла и пледы, спала. А может, просто отключилась от слабости.
Я видел, как их дыхание превращается в пар. Прямо в родной гостиной.
Папа, что происходит? Почему отопление выключено? На дворе мороз.
Он не смотрел на меня, а смотрел в ладони, пытаясь спрятать стыд.
Опять цены подняли, Миша, прошептал. Пенсия не вытягивает. Решили с мамой, что если выключим батареи и будем дома в куртках
Пап, тут же ледяной холод! Нельзя так жить.
Мы справимся, отчаянно буркнул он. Мы держимся. Вот видишь, бюджет
На столе гора писем. Уведомления о долгах. Листовка о бесплатных обедах при храме. И пластиковый контейнер с лекарствами.
Я взял коробочку во вторник и среду отсеки пустые. В понедельник таблетки разломаны напополам, неаккуратно, крошатся.
Папа, это же твои сердечные! Их нельзя делить. Это не аспирин, нельзя так. Без полной дозы твое сердце не выдержит.
Он вырвал коробку дрожащими руками.
Ты знаешь, сколько теперь доплата? Страховая поменяла условия. Девять тысяч гривен за месяц. Это наши продукты, это коммуналка. Если буду пить по половине дозы хватит до следующей пенсии. Я выбрал счетчик вместо полной дозы. А потом
Он указал на окно.
Сегодня этот свет перегорел. Хотел сменить лампочку встал, закружилась голова. Видимо, от таблеток. Сел отдохнуть и уже не смог встать, очень уж холодно.
Я с трудом встал, подкатывало к горлу.
Я начальник отдела, отвечаю за десятки сотрудников, болтаю о «росте эффективности» и «планах на квартал», думаю о налоговых льготах за фитнес. А на самом деле, всего в часе от меня, мои родители, те, кто учил меня держать ложку, сидят в темноте и делят сердце между зимой и жизнью.
Почему не позвонили? слёзы подступили к глазам.
Ты же занят, сынок, раздался мамин голос из-под пледа. У тебя своя жизнь, свои заботы. Мы не хотели мешать.
Мешать.
Эти люди кормили меня с ложечки, дали мне институт без долгов, за меня рукой расписались, чтобы я смог купить первую машину.
А сегодня они едва не замёрзли, лишь бы не тревожить меня телефонным звонком.
Я подошёл к термостату на «ВЫКЛ».
Я включил на 22 градуса.
Открыл холодильник там пусто: банка дешёвого молока, солёные огурцы, черствый хлеб. Ни мяса, ни фруктов.
Я взял телефон и заказал доставку продуктов.
Миша, не надо, попытался встать отец. Мы не попрошайки.
Это не подаяние! голос сорвался. Это сын, который наконец понял, что происходит.
Сел рядом, обнял его через ватник. Он стал совсем лёгким, почти прозрачным.
Сейчас не время гордости. Вы не справляетесь, пап. Эта система двигает всех к пропасти. Цены, лекарства они всех мучают, но вас ломают. А я был так занят, что не видел, как вы падаете.
Я остался ночевать.
Разогрел из старого хлеба горячие бутерброды с сыром, сварил томатный суп. Смотрел, как они едят будто впервые за неделю чувствуют тепло от еды.
Просмотрел почту:
«Последнее предупреждение»
«Повышение тарифа»
«Пересмотр условий»
Это не письма это след общества, для которого старики обуза, а не память.
Я спал у них на ковре, считая удары их сердца, пока по дому пошёл тёплый воздух.
Утром позвонил на работу:
Мне нужен отпуск.
Но у нас отчёт во вторник! удивился шеф. Это важно.
Мои родители важнее. Отчет подождёт.
Я уплотнял окна, настраивал автоплатёж за свет и газ с моей карты, три часа пробивался через автоответчики пока не нашёл скидочную госпрограмму, про которую «забыли» упомянуть. Успел всё устроить до вечера.
Потом вышел на лестничную клетку, аккуратно выкрутил перегоревшую лампу, вкрутил новую светодиодную обещают, хватит на десять лет.
Щёлкнул выключателем и над площадью разлился свет.
Это был не просто фонарь это был сигнал.
Свет значит, дома тепло.
Свет значит, родители в безопасности.
Свет значит, кому-то не всё равно.
Когда вечером я уходил и оглядывался на золотое сияние из окон, меня пронзила страшная мысль:
Сколько ещё фонарей сегодня остались погасшими?
Сколько ещё стариков сидят сейчас в пальто у себя в гостиной, режут таблетки ножом и не смеют ни у кого попросить помощи?
Нам кажется, что раз они не жалуются значит, у них всё хорошо.
Нам кажется, им хватает пенсии.
Нам хочется верить, что «золотые годы» действительно золотые.
Нет.
Для миллионов пожилых людей это годы ржавчины.
Сделай мне одолжение.
Не звони родителям просто спросить: «Как дела?» они всё равно скажут, что хорошо, чтобы тебя не тревожить.
Приди к ним домой.
Открой холодильник он полон?
Потрогай батареи тепло?
Проверь лекарства таблетки не разделены ли пополам?
Настоящая забота это не открытка ко дню рождения.
Иногда забота это оплатить их «коммуналку»,
чтобы папа не выбирал
между тёплой квартирой
и здоровым сердцем.
