В жизни всякое бывает
Работал у нас в детской поликлинике кардиолог Дмитрий Семёнович Воскресенский. Лет ему было тогда около сорока, спортивный, с окладистой шевелюрой “соль с перцем”, чуть вьющейся, с выразительным профилем, тёмно-карими глазами и густыми бровями женщины от него просто не отходили.
Как и многие, летом он выезжал в пионерский лагерь врачом на месяц-полтора следил за питанием детей, взвешивал, мазал порезы зелёнкой, снимал температуру; в общем, рука на пульсе, только бы ничего серьёзного не произошло.
1985-й, антиалкогольная кампания развернулась по всей стране, за выпивку не просто ругали могли отправить в отпуск без содержания, лишить очереди на кооператив, а увольнение вообще было обычным делом даже для завотделением.
Всё было серьёзно, не для протокола.
Последняя, августовская смена в лагере последняя ночь. Всё как по сценарию дети не спят, мечутся по отрядам, мажут друга зубной пастой, шалят. Вожатые изображают бурную деятельность по отлову хулиганов, а сами втихаря балуются настойкой или вином, ради традиции, не ради пьянства.
И я не остался в стороне ну не чураюсь же родимых традиций, я ведь не просто врач, я свой среди своих. Ночь прошла, детей с утра покормили, рассадили по автобусам, покатили домой.
Через час прибыли в центр Киева, к Театру имени Франко. Отдали всех ребят родителям, никого не забыли порядок полный!
Тут бы и разойтись по домам, да традиция по стопочке за удачную смену. Ну, выпили ещё по кружке крымского вина, и я направился домой: там стол уже накрывают, чемодан ждёт, жена моя, Мария, собирает последние вещи ведь сразу после обеда мы вылетаем в Харьков, к моей маме, открывать бархатный сезон. Прелесть!
Но тут меня скрутило… Вино, бессонная ночь, трясущий автобус, жара и я, не помню как, рухнул под сирень на краю площади и вырубился, словно кто по затылку дал.
Коллеги разошлись по домам, а медсестра Галина спасла: заметила меня, попыталась растолкать. Я был как тюлень на берегу: не двигаюсь, не реагирую, сплю как убитый, да ещё с улыбкой. Она знала за такую выходку меня моментально уволят, протащат по профкому… А Галина девушка добрая, бросать не стала.
К счастью, она жила рядом на улице Саксаганского, 84. Позвала дворника, вместе кое-как дотащили меня до её комнаты в коммуналке.
Через два часа я проснулся, хоть и не протрезвел, но пузырь требовал своего, иначе лопну. Пытаюсь подняться, а Галина меня удерживает, пальцем к губам: “Тише! Не шуми!”. Я в непонятках: что за конспирация? А самообладания уже нет, физиология берёт своё.
Галина объясняет шёпотом если бабки-соседки увидят у неё мужика, слухи пойдут по всему двору, жизни от них не будет. Она одна в комнате, с репутацией аккуратной девушки. А мне до морали дела нет: “Галя, прости, но я сейчас…”. Она мигом приносит ведро, выходит, второпях уносит честь спасена.
Но тут до меня доходит я уже два часа должен быть дома, чемодан не закрыт, жена, тесть и золовка обзвонили пол-Киева, родные телефоны из рук не выпускают. Мне одной только вести не хватало!
Объясняю Галине, мол, благодарен за укрытие, но если меня не будет дома с минуты на минуту, то те самые соседки покажутся ей ангелами по сравнению с моей тёщей. Галина договаривается: сейчас одна соседка ушла в булочную, вторую затянет на кухню обсуждать смену, а я тихо и незаметно прокрадусь мимо четвертой, постараюсь на кошачьих лапах с лыжами под мышкой выскользнуть на волю, не хлопая дверью.
Миссия началась: соседка уходит в магазин, вторая занята кастрюлями на кухне. Галина гремит чайником отвлекает внимание. Я, сняв ботинки, на носках, придерживая их правой рукой сверху, на цыпочках ползу к двери.
И тут страшный, громкий скрип со стороны коридора, и вдруг пронзительный, незабываемый голос: “Здравствуйте, Дмитрий Семёнович!!!” Это была Лидия Михайловна, подруга тёщи. Всё миссия провалена.
Ботинки грохнулись на пол, я поспешно их обуваю, дверь с треском хлопаю, и выхожу, даже не оглядываясь: “Добрый день, Лидия Михайловна…”. А смысл оглядываться знаю прекрасно, рассказ она уже готовит, эпитеты припасла.
Домчался до квартиры, Лидия ещё не успела настучать. Вся родня взволнована: “Димка, где ты пропадал? Уже хотели полицию вызывать! Быстрей за стол такси ждёт, в аэропорт пора!”. Семейная суета и трогательные хлопоты…
Прилетели в Харьков, у мамы. Я с каждым телефонным звонком сжимаюсь, жду страшного: “Мария! Ты слышала, Димка-то где был?!” Боюсь на пляж выйти, вдруг пропущу звонок…
Через несколько дней мама поймала меня на кухне, допросила я сдался, всё рассказал начистоту. “Эх, сынок, вздохнула она. Верю конечно, но вряд ли кто, кроме меня, тебе поверит. Расслабься, на отдыхе я телефон не выпущу из рук”.
Месяц спустя мы возвращаемся домой. Я в полуобмороке, уже представляю сцены позора: вопросы, крики, скандалы. Самолёт прилетел, пассажиры вышли, а я сижу, не могу встать. Мария помогает, я вышагиваю, будто трёхдневный марафон прошёл.
На выходе тесть с тёщей нас встречают, машут руками, улыбаются, будто всё в порядке. “Где ж вы так задержались? А Мария у тебя загорела, Димка, а чего такой бледный да худой? Что случилось?” музыка для их ушей.
Дома застолье, поздравления, анекдоты, а о Лидии Михайловне ни слова. Думаю ладно, гадайте, я подожду.
Проходит месяц. Я похудел на семь килограммов, сплю плохо, сердце барахлит, спиртное противно на вкус, а после рюмки водки мутит, будто воды выпил. Живу, как во сне.
Ноябрьские праздники, шумный стол, родня, привычные тосты, тёща напротив с загадочной усмешкой… Я не выдержал. Прислонился локтями, наклонился и на весь стол выпалил: “Ну как там ваша подруга, Лидия Михайловна, поживает?!”
Тёща вздохнула: “Ах, Димочка, в тот день, когда вы уехали на юг, у Лидии случился инсульт, и она говорить не может…”
Я стал хохотать, как безумец, со слезами валиться на пол, разбрасывая всё со стола, вытирая слёзы: так отпустило только тогда…
Родные не поняли, отчего меня так унесло кто бы им рассказал, какое облегчение я испытал, и какую цену заплатила за это Лидия Михайловна.
