Чтобы не навлечь на себя позор, она согласилась жить с горбатым Но когда он прошептал свою просьбу ей на ухо, она опустилась на колени…
Гриша, это ты, милый?
Да, мама, я! Прости, что так поздно
Голос матери, дрожащий от тревоги и усталости, доносился из темного коридора. Она стояла в стареньком халате, с керосиновой лампой словно ждала его всю свою жизнь.
Гришенька, сердечко моё, где же ты пропадал допоздна? Небо уж давно почернело, а звёзды горят, будто глаза лесных зверей
Мамочка, мы с Пашкой занимались уроки, готовились Я сам не заметил, как время пролетело. Прости, что не предупредил ты же спишь так чутко
Может, ты у девчонки был? вдруг прищурилась она. Или влюбился там, а?
Да что ты, мама, рассмеялся Гриша, скидывая ботинки. Кому я нужен? Горбатый, с руками, как у обезьяны, и головой, как у лопуха
Но в глазах её промелькнула боль. Она не сказала, что видит в нём не урода, а сына своего того, что в нищете и холоде с ней вырос.
Гриша и правда был не красавец. Росту чуть выше полутора аршин, согбён, руки длинющие, будто у бабуина, почти до колен. Голова большая, волосы реальные, колючие, лохматые. В детстве его дразнили обезьянкой, лесовиком, уродцем. А он рос да не стал меньше, чем человек.
Они с матерью, Анастасией Сергеевной, переехали в совхоз под Харьковом, когда ему было всего десять. Из Москвы убежали: бедность, позор, отца посадили, мать бросила всех Остались вдвоём против всего света.
Соседка, старуха Любовь Ильинична, присматривалась к хилому мальчику:
Не жилец твой Гришка. Пропадёт, и помину не останется.
Но Гриша не пропал. Вцепился в жизнь, как корень в камень рос, дышал, заботился. А мать его, женщина строгая, руки в хлебе, душа железная, выпекала хлеб на весь колхоз. Чуть свет и до ночи. Годы шли, а она всё не ломалась. Пока не слегла и не встала уже
Когда она слегла, Гриша стал всем: и сыном, и дочерью, и няней, и врачом. Пол мыл, кашу варил, читал в голос старые Огоньки. А когда мама тихо ушла словно ветер с поля он стоял у гроба, стиснув кулаки. Ни одной слезы не пролил больше не осталось.
Люди не бросили. Принесли поесть, отогрели одеждой. А потом стали и сами приходить. Сначала мальчишки радио чинить, провода паять. Гриша работал в местном радиокружке, а руки у него будто золотые, хоть и корявые на вид.
За мальчишками и девушки потянулись. Сначала только чайку с вареньем попить, посидеть. Потом долго засиживаться, смеяться да разговоры вести.
И Гриша однажды заметил одна из них, Варя, всегда уходит последней.
Ты не торопишься? спросил, когда все разошлись.
А мне некуда, тихо сказала она, глядя в пол. Мачеха терпеть меня не может, братья злые, отец пьёт. Я лишняя А у тебя спокойно. Тут я не одна.
Гриша посмотрел на неё и впервые осознал, что кому-то нужен.
Живи у меня, просто сказал он. У мамы комната пустая. Будешь хозяйкой. Я просить не стану ни слова, ни взгляда. Просто будь здесь.
Заговорили деревенские, шептались:
Как же? Горбатый да красавица? Небылица!
А время шло. Варя по дому хлопотала, суп варила, улыбалась. А Гриша трудился, молчал, заботу показывал.
Когда у неё сын родился, весь мир вокруг перевернулся.
На кого похож? пытали соседки. На кого?
А мальчонка, Серёжа, смотрел на Гришу и говорил: Папа!
И Гриша, который не рассчитывал, что станет отцом, вдруг почувствовал: в груди что-то тёплое разгорается маленькое солнце.
Он научил Серёжу розетки чинить, рыбу ловить, по слогам читать. А Варя, глядя на них, как-то сказала:
Тебе женщину найти надо, Гриша. Ты не одинокий ведь давно.
Ты мне как родня, отвечал он. Вот тебя за хорошего замуж отдам тогда и про себя подумаю.
И такой муж нашёлся из соседней деревни, молодой, трудолюбивый.
Сыграли свадьбу. Варя уехала.
Но однажды Гриша встретил её на дороге и говорит:
Хочу попросить Оставь мне Серёжу.
Что? удивилась она. Зачем?
Варя я знаю, когда мать рожает всё меняется. Но Серёжа он мне родной стал. Ты забудешь, а я не смогу.
Не отдам!
Я не отбираю, спокойно сказал Гриша. Приезжай, когда хочешь, навещай. Просто пусть он живёт со мной.
Варя задумалась, потом подозвала сына:
Серёжа, иди ко мне. Скажи, с кем хочешь жить мамой или папой?
Мальчик подбежал, глаза сияют:
А нельзя, как раньше чтобы и мама, и папа?
Нет, грустно ответила Варя.
Тогда я с папой! А ты приезжай в гости!
Так и осталось.
Серёжа остался. И Гриша впервые по-настоящему стал отцом.
Однажды Варя пришла опять:
Нас переводят в Киев, я забираю Серёжу.
Мальчик зарыдал, вцепился в Гришу:
Не поеду! Я с папой!
Гриша прошептала Варя, смотря в пол. Он ведь не твой
Я знаю, ответил Гриша. Я всегда знал.
Я всё равно убегу к папе! кричал Серёжа.
И ведь правда: его увозили, а он возвращался. Снова и снова.
В конце концов Варя сдалась:
Пусть будет так. Он сам выбрал.
Дальше началась иная жизнь.
У соседки Надежды утоп муж пьяница и тиран. Дети не дал Господь любви в доме не было.
Гриша сначала за молоком заходил, потом забор чинил, крышу покрывал, а потом просто стал приходить чай пить да беседовать.
Сблизились они с Надеждой. Тихо, осторожно, по-взрослому.
Варя писала письма: мол, у Серёжи сестричка Тамара.
Привози, ответил Гриша. Родные должны быть вместе.
Через год Варя приехала сама.
Серёжа не отходил от сестры, на руках носил, колыбельные пел, учил ходить.
Сынок, просила Варя. Поехали с нами театр, школа, всё лучше
Нет, качал головой Серёжа. Я отца не брошу. Да и тётю Надю теперь мамой считаю.
Дальше школа.
Когда ребята хвастались отцами-шофёрами, военными, инженерами, Серёжа не комплексал:
А мой папа? Он всё может починить! Он этот мир понимает! Он меня спас! Он мой герой.
Год прошёл.
Надя с Гришей сидели у печки вместе с Серёжей.
У нас будет малыш, сказала Надя. Совсем маленький.
А меня выгоните? прошептал Серёжа.
Что ты! обняла Надя мальчика. Ты нам как родной. Такого сына я всегда мечтала.
Сынок, сказал Гриша, глядя на огонь. Как ты подумал такое? Ты наш мир.
Через несколько месяцев родился Павлик.
Серёжа держал брата, как клад.
Теперь у меня есть сестра, шептал он. И брат, и папа, и тётя Надя.
Варя продолжала звать
Но Серёжа отвечал:
Я уже дома.
Прошли годы. Все забыли, что Серёжа не родной. Перестали шептаться.
Когда он стал отцом, своим детям и внукам рассказывал:
Не был он красавцем Но в нём было больше любви, чем во всех людях, что я когда-то знал.
И ежегодно, в поминальный день, весь дом собирался: дети Нади, дети Вари, внуки, правнуки.
Пили чай, смеялись, вспоминали.
Лучший у нас был отец! поднимали чашки. Побольше бы таких!
А потом кто-нибудь поднимал палец вверх к небу, к звёздам, к той памяти, что делает обычного человека настоящим, единственным отцомА на стене над самоваром висел старенький, потёртый радиоприёмник тот самый, который когда-то собрал Гриша, еще мальчишкой. Вечерами его включали и тихий голос диктора, будто дедово напутствие, звучал среди смеха, перебранки и хлопот.
Однажды внук рыжий, взъерошенный спросил у прабабушки Надежды:
А зачем Гриша всё это делал? Зачем столько чужих детей растил?
Надежда посмотрела в окно, где вечернее солнце золотило колосья, и улыбнулась:
Потому что у него было большое сердце. Он знал, если кто-то остался один, надо подарить ему дом. И тогда твой дом станет больше, чем ты сам.
На кухню вбежал Павлик взрослый уже, с сыном на руках. Рядом болтала Тамара, а Серёжа смешно подмигнул младшему:
Видишь? Мы в этом доме навсегда. А тех, кто любит по-настоящему, не страшат ни годы, ни бедность.
В этот момент за окном внезапно запели лягушки, и кто-то несмело начал старую песню ту самую, что когда-то тихо напевала мама Гриши, когда они были вдвоём против всего света.
И вдруг стало понятно: вот оно, настоящее счастье когда большая, шумная, разная семья собирается за столом, когда тепло рук и память передают дальше, и имя Гриши доброго, горбатого мальчишки больше никогда не затеряется среди людских судеб.
Он не был красавцем, но дом его стоял крепкий и светлый, как сердце, что отдал себя другим.
И когда чай, разлитый по чашкам, пахнущий малиной и летом, доходил до дна, все знали: здесь, за этим столом, никто никогда не будет один.
